Игра в любовь Ксения Духова Если женщине за …, то не просите ее подумать о душе, ведь жизнь только начинается! А вдруг там за поворотом повстречаешь самую большую и чистую любовь… Дерзкие и остроумные рассказы молодой и талантливой писательницы Ксении Духовой о девочках и девушках, женщинах и старушках, для которых любовь – игра. И в вечном хороводе жизни они не перестают мечтать об этом… Ксения Духова Игра в любовь ТЕНИ НА СТЕКЛЕ Игра в любовь Есть ли на свете хоть что-то, кроме желания увидеть море? Люди перемещают себя в пространстве, глотают чужеземную пыль, раздражают жителей некогда тихих приморских городов, движимые лишь одной маниакальной идеей. Увидеть море. Некоторые говорят о пользе целебного йодистого воздуха, кому-то приятно тешить себя мыслью о солнечных ваннах. Вернувшись, все хвастают удачным отдыхом и восстановленным здоровьем. Но все это – не более чем общеизвестные правила хорошего тона. Не надо говорить о суете, разочаровании от грязного прибоя и усталости. Иначе, зачем вы поехали на море? Работали бы себе в душном кабинете, имели бы свой привычный бледный вид и стонали бы дома. Море – это квинтэссенция летней глупости и бесшабашности, прожигание жизни и хмельная романтика по дешевке. Конечно, еще лучше – океан, но это уже из другого сериала. Ступени роскошной жизни от моря с его чахлыми чайками возносят нас к океану, яхтам и белым штанам Остапа Бендера. Нет, мы и море-то видели по профсоюзной путевке, а океан вообще был синонимом слова «миллионер». Слова «когда я стоял на берегу океана» обыденно и буднично мог произнести Сенкевич, существующий только в анекдотах мифический капитан дальнего-дальнего плавания и коренной житель Рио-де-Жанейро. Никто из них на моем жизненном пути не попадался, поэтому слово «океан» до сих пор сладкой истомой набрасывается на меня и выкручивает горло счастливым спазмом. Так же, как запах жареной картошки и ландышей. Самое счастливое время – это с жареной картошкой. Самое несчастное – с ландышами. И то, и другое сохранилось только запахами. Никаких других артефактов нет и быть не может. Потому что и счастье, и несчастье – были ворованные. Начало семидесятых, сравнительно сытые и веселые годы, с заливистыми голосами на праздниках, первомайскими гулянками, сдаванием в ломбард единственных золотых сережек за неделю до зарплаты и радостным возвратом их обратно. И – бараки, бараки, бараки… Ровными рядами – деревянные постройки на заводских территориях. Жизнь даже с деревенской не сравнить по степени открытости. Там хоть в своей избе можно было укрыться, а здесь – только стены, непрозрачные лишь для глухонемых, да длинный-предлинный коридор. Кто с кем сколько спит, кто чем мужа кормит, у кого дети плачут – все по клеточкам разрисовано. Каждая вынесенная за дверь тряпочка обсуждается так легко, словно ее специально напоказ выставили. Чужие мужья ругаются с соседками, как свои, но с оглядкой – как бы жена не заметила. Если чужой муж лучше своего – его ругают жалеючи и подносят стопку с утра. Опять же – с оглядкой. Уже на своего. По субботам у всех гости. Кто не с гостями тот сам в гостях. Пытаться спать или книжку читать – бесполезно: стены резонируют от голосов со всех сторон, звона бокалов и топота ног чуть позже. Ноги у всех крепкие, рабочие, варикоза еще не знающие – каждую неделю кто-нибудь меняет половицы, хрустнувшие под озорной пяткой. И на фоне этого – наша студенческая компания – разномастная, бедная, шумная. Коронное блюдо на всех – это картошка жареная. Две чугунные сковороды в наследство от бабушки, деревенского засола огурчики и медицинский спирт в аптекарских склянках. Спирт разводили с точностью до градуса будущие медики, огурчики резали и за хлебом бегали девочки-филологи, а я всегда жарила картошку. Почему-то моя картошка сражала всех наповал с первого раза, и пришлось нести бремя всеобщего кормильца. В это время в комнате накрывали стол, разводили спирт, бренчала гитара, все знакомились, флиртовали, приглядывались, танцевали даже. А я стояла как Наполеон, командовала войсками в лице двух чугунных сковородок и разговаривала сама с собой. Поначалу было обидно: на кухню забегали только спросить – скоро ли? Потом стало привычно, тем более, что обделенной мужским внимание я себя не чувствовала. Его вообще не было. Только если хмельные попытки сказать мне комплимент: «Какая вкусная у тебя картошка получается! Как повезет твоему мужу!»… Я все ждала, что вот-вот и кто-нибудь предложит мне жарить эту картошку до скончания века. Но такая мысль, даже если и появлялась, то быстро проходила при взгляде на моих подруг. В моде в рабочих районах были девушки табуреточного типа: маленькие, крепкие, с кудряшками, громким заливистым смехом и блестящими икрами. У такой девушки непременно должны быть сильные маленькие руки и горячая выпирающая грудь. Она уверена в себе, крепка бедром и носит лодочки и креп-жоржет. Я же была похожа на девочек-моделей Келвина Кляйна, мода на которых пришла через двадцать с лишним лет. Я могла носить только майки и брюки, потому что во всех платьях у меня некрасиво выпирали костлявые коленки. Мои ключицы смущали даже всеядных студентов политехнического. Стрижка «под мальчика» являлась предметом зависти подруг, спавших на металлических бигудях. И за все мои девичьи двадцать лет у меня был только один мальчик, именовавшийся модным словом «ухажер». Он приходил в гости «на чай» со своими конфетами, долго и обстоятельно рассказывал про свою учебу в университете. Как настоящий физик мальчик был неухожен, невнимателен и вечно голоден. Его денег хватало только на железобетонные карамельки в бумажном кулечке. Даже неизбалованные барачные дети их не ели, звали «дунькина радость» и стреляли ими из рогатки. А я любила плиточный шоколад, выложенный на витрине пластами, ириски «Ледокол» и свежее овсяное печенье продолговатыми брусочками. Поэтому когда мальчик решил, что все приличия соблюдены, время пришло и меня уже можно целовать, я с удовольствием вытолкала его за дверь, кинув вслед мятый кулечек. На вопрос соседки, почему я не выгнала этого зануду раньше, мне ответить было нечего. Как-то неудобно было без повода. А вообще-то – много было веселого, несмотря на отсутствие личной жизни. Зато я могла наблюдать ее у других. Я смотрела, как приходили и уходили мальчики и девочки, и иногда мне казалось, что это и есть судьба – стоять вот так у плиты со сковородками и картошкой, пока кто-то там устраивает жизнь в барачных комнатах. А потом приехал за моей однокурсницей мальчик, с которым у них была «бешеная любовь! Ну прямо как Ромео и Джульетта мы были, пока он не уехал в мореходку учиться. Аж в Ленинград!». Да, был тогда такой город – Ленинград. Откуда присылались фотографии и открытки, от которых замирало сердце. Иногда Ромео присылал фотографии их курсантской жизни – чаще всего увольнительные походы на выходные. Как это не было похоже на все прочие фотографии из армии с блатной дембельской романтикой. Письма Ромео были сухи и сдержаны – никаких тебе клятв в вечной любви и стихов «не гуляй допоздна, девчонка, пока солдат на боевом посту…». Рассказы о городе, друзьях и музеях. Однокурсница иногда зачитывала мне по странице, не боясь конкуренции, и спрашивала: «Как ты думаешь, он меня еще любит?» Я даже завидовать не могла такому счастью и только кивала головой. И тут он приехал в конце ноября. Зашел на кухню в форме, вежливо поздоровался и спросил Настю. – Мне ее мама сказала, что она сюда в гости зашла. Я, Даниил. Я могу ее увидеть? А я и не знала, что Ромео так зовут. Мне и в голову не пришло за год с лишним спросить имя Настиного мальчика. Ромео, он и есть Ромео. Оказался бы каким-нибудь Васей – и все, можно уступать балкон следующей паре. Но тут такое совпадение – Даниил. Самое морское имя, ничуть не хуже Грея, по-моему. Очнувшись, я поняла, что неотрывно смотрю на уставшего мальчика, картошка горит, а он молча стоит и ждет ответа на заданный вопрос. Комкано объяснила, что Настя пошла за подругой и будет через полчаса, а я вот, собственно – хозяйка жилплощади и единственной свободной табуретки. Повернулась к своим сковородкам и зажмурилась. Вот он – первый и единственный мужчина всей моей жизни, а я стою и жарю картошку. Мне бы броситься к нему, увести под любым предлогом прочь, и прижиматься к нему на морозной улице. А я стою и жарю картошку. И даже повернуться не могу. Такого приступа почти материнской любви-жалости у меня больше никогда в жизни и не было. Я не могла даже смотреть в сторону его идеально вычищенных ботинок – боялась разреветься. И тут он сказал странным голосом: – Как вы жарите картошку… И эта фраза спасла меня от позорных рыданий – я быстро-быстро начала рассказывать, как сначала нужно разогреть чугунные сковородки, а это совсем не простая задача, мелко нарезать соломкой картошку и складывать в холодную воду, чтобы соломка не темнела, а потом жарить картошку на шкварках, если нет под рукой хорошего сливочного масла (а его никогда нет), и как потом, когда уже вся картошка покрыта хрустящей корочкой… – Нет, я не о том… Вы так это делаете – как будто не для гостей, которые все съедят через пять минут, а для своего удовольствия… И я повернулась. И увидела, КАК он на меня смотрит. Так и разревелась. Не успев даже убрать глупую улыбку. Картошка сильно подгорела, конечно, пока я рыдала, а он меня по волосам гладил. И это было самое огромное в моей жизни счастье. Плакать у него на груди в картофельном дыму. Но я этого счастья тогда испугалась и в него не поверила. Поэтому сказала: – А сейчас Настя придет… Мальчик в лице изменился, но меня не отстранил: – Я завтра приду. Ты будешь дома? И ушел, не дождавшись ни Насти, ни картошки на ужин. А я сразу начала ждать завтра и счастье в себе растить. К утру оно уже могло весь барак затопить, но пока сидело смирно. Я смотрела на бабушкины сковородки и даже брала их в руки, чтобы вес счастья стал осязаемым. И ведь не было ни одной мысли о будущем, как не было вообще ни одной мысли. Было только СЧАСТЬЕ, смывающее все, что было до. Я даже вспомнила рассказ одной знакомой девочки из мединститута про такой случай помешательства. В начале войны одна женщина получила похоронку на мужа, но ждать его не перестала. Так его любила, что ждала пять лет. И дождалась – он оказался жив, хотя и покалечен в плену. Когда произошла встреча, она от счастья чуть не помешалась. Все пять лет без мужа из памяти исчезли, словно их и не было никогда. Профессор потом сказал, что сработал защитный механизм и лечить такую амнезию бесполезно: ну как возвращать человеку память, если она ему – такая – совсем не нужна. У меня было чувство, что и мне мои двадцать лет вдруг стали не нужны. У меня жизнь только началась вчера. А до этого были только ровно нарезанные картофельные дольки, которые съел – и не вспомнил. Потом все закончилось очень странно. Оказалось, что мальчика в форме больше нет, потому что его между бараками зарезали, когда он домой возвращался. Кому-то из заводских его морская форма не понравилась, решили проучить. Настя плакала, в полной уверенности, что он ее пошел встречать, только они разминулись. Я не плакала, потому что на похороны не ходила и ничему не верила. Но картошку долго не жарила, хотя мой первый муж ее очень любил. Жить, чтобы ждать Если тебя называют белой мышью – есть два варианта: обижаться или принимать это как комплимент. Вот если – серой мышкой – обидно любой женщине, даже действительно невзрачной. С моей точки зрения, всегда лучше быть страшненькой слегка, чем никакой. Я бы лучше согласилась иметь характерный еврейский профиль или кривые ноги вне национальной принадлежности, чем быть пресной и незаметной. Но насмешка в том, что ноги у меня достаточно ровные, нос небольшой, глазки средние, волосы среднерусские, фигура сорок восьмого размера. То есть – глазу совершенно не за что зацепиться. Мама всегда меня любила, одевала по моде, ярко и дорого. Тем самым делая из меня даже не белую мышь, а безликую вешалку для стильных тряпочек. Идешь по улице – все смотрят, и мужчины, и женщины. А ты – ногу от бедра, голову вверх, руки расслаблены и легки, каблуки дорогущих туфель впечатываются прямо в сердца местных красавиц. И никто не видит тебя. Приятно чувствовать себя человеком-невидимкой – прямо как секретный шпион в тылу врага. С подругами не раз проделывали такой фокус: со мной на танцах знакомились, до дома провожали, а на следующее свидание шла другая девушка. Встречу всегда назначали в людном месте. С одной стороны шла я, с другой – подруга в той же самой одежде, в которой я была вечером. И хоть бы кто усомнился – что это я… Радостное: «Как ты сегодня здорово выглядишь!» – и мальчики облегченно вздыхали (а как боялись не узнать!), даря дежурный букетик. Потом подходила я… В общем, как сказал один мой близкий приятель: «У тебя офигительная походка, замечательный голос, но запоминать тебя можно только по деталям». Целостности во мне нет. Может, это отражение внутренней разворошенности: комната моего Я заставлена маленькими ящичками, коробочками, загромождена кучками ценных воспоминаний. Я не могу навести там порядок, потому что боюсь потерять какую-нибудь мелочь безвозвратно. Белая мышка – это даже хорошо, наверное. Это безопасно, и никаких вопросов тебе про личную жизнь не задают. Потому что всем понятно – никто со мной жить не сможет. Любой мужчина забудет о моем существовании на следующий день после свадьбы (если до нее дойдет). А я буду сидеть с книжкой в уголке и не напомню конечно же. Я не умею о себе напоминать, ведь если человек сам не помнит, то – зачем? Статьи же под названиями «Как заставить себя полюбить», которые мама периодически мне подсовывает, я уже давно не читаю. Маме я объясняла – не надо заставлять, надо комфортно существовать в пространстве другого человека, чтобы от тебя тепло было. Счастье – это когда ты живешь сам по себе, ничего не меняя, а другой – так же – рядом. А потом вы ложитесь в одну постель, а там так же тепло и уютно. И можно повернуться к нему спиной, чтобы тебе в шею уткнулись и засопели сонно. А другой рукой тебя сверху накрывают от всего – штормов, землетрясений, падающих метеоритов, и можно спать. Когда я найду такого человека, чтобы лечь и спать рядом – тогда и он меня заметит. И даже по деталям запомнит. У меня на левом ухе, три родинки, я ему сразу покажу, чтобы ни с кем не спутал. А на правой руке – прямо на локте – след от ожога (это я в двенадцать лет на утюг налетела). По выходным я хожу в гости к бабушке, ем пирожки с печенью и легким. Она меня каждое воскресенье в детстве ими кормила. А если зима и пост, она варит щи с кислой капустой и килькой в томатном соусе. Щи получаются в меру кислые, густые и с разваренной картошкой. Я сначала переодеваюсь в пижаму, которую мне бабушка сшила лет семь назад. Раньше у каждой хорошей хозяйки было в шкафу много разного материала на всякие нужды. А бабушка, хозяйка очень ответственная и предусмотрительная. И закупила как-то по случаю пять метров нежно-розовой фланельки с утятами, чтобы внукам и правнукам пижамы шить. Но тут как раз эпоха дефицита кончилась, а началась эпоха китайско-турецкого ширпотреба. Фланелька лежала-лежала, пока я случайно на нее не наткнулась и не усадила старушку за машинку. Теперь я, счастливый обладатель длинных-предлинных штанов, кофты с кармашком и отложным воротничком. А из остальной фланельки бабушка мне сшила еще и ночную рубашку с длинными рукавами и атласными розовыми ленточками вместо завязок. Вот я надеваю пижамку, сажусь в уголок огромной сталинской кухни и начинаю ждать пирожков. Попутно ворую сухари, которые сушатся на большой чугунной батарее. Там же лежит самодельная яблочная пастила – смерть зубам! – и коробка с нитками. Между кухонными рамами у бабушки – ватные сугробы с блестящим елочным дождиком, а на них – лимонные дольки в картонных коробках. Картонные коробки – раритет моего давнего детства, а лимонные дольки – свежие. Они покупаются вразвес, перекладываются в коробки и укладываются между рамами. Сколько себя помню, всегда внутри окон лежат какие-нибудь сладости, но бабушка не может объяснить – почему именно там. Чтобы все видели? Чтобы было веселей? Спасение от маленьких детей, которые не могут открыть огромные рамы? Так надо, и все. Бабушка по поводу моей невзрачности не переживает – говорит, что я потом расцвету, поскольку я в дедушкину родню. И приводит в пример каких -то деревенских теток, которые «уж совсем страшнее кобыл были, однако ж потом выправились и расцвели. Даже одна замуж вышла! Потом…» Тетке в первом замужестве, как выясняется, было уже хорошо за сорок, так что у меня времени – целый железнодорожный состав. Поскольку маму мою бабушка не любит, то ее стремление «пристроить девку за кого попало» тоже не одобряет. И – в пику – рассказывает, как они с дедушкой жили. Бабушка всегда считалась красавицей, поэтому отбоя от женихов не было. Но она совсем замуж не планировала, а хотела уехать в Ленинград, постричься, начать курить и работать в театре костюмером. В нашем родном городе таких блестящих перспектив у нее не было, потому что жалко родителей. Из всего перечисленного удалась только поездка в Ленинград, поскольку от сигарет ее тошнило, а стрижка быстро надоела. В Ленинграде бабушка влюбилась безответно, пыталась отравиться, потом вернулась обратно в свой город ухаживать за больной мамой. Потом была война, бомбежки, разруха, гепатит, смерть родителей и прочие малоприятные моменты. В двадцать лет бабушка была худой, больной, смертельно уставшей и постаревшей женщиной. В двадцать девять вышла замуж за первого попавшегося, как она тогда думала. В первую брачную ночь молодой и красивый муж завернул бабушку в одеяло, напоил чаем со свадебным тортом и всю ночь просидел у ее кровати. В сущности малознакомый мужчина вместо клятв любви и страстных объятий до утра гладил мою взахлеб рыдающую бабушку по голове. А утром принес ей теплого молока и ушел на работу. Бабушка рассказывала, что весь день просидела у окна, периодически вскакивая и пытаясь уложить чемодан. Потом вернулся муж и принес ей в подарок котенка, с которым она и уснула на не разобранном диване. В этот ли момент бабушка полюбила своего супруга или чуть позже, не совсем понятно. Но эпизод с первой брачной ночью поразил меня еще в детстве. При том, что я помню деда ослепительно красивым, статным мужчиной, ради которого женщины готовы были на любые глупости. Но шансов ни у кого не было. Вообще никогда. Это понимала любая женщина, хоть раз видевшая их с бабушкой вместе. За сорок лет совместной жизни бабушка настолько отвыкла спать одна, что целый год после смерти деда спала с плюшевым медведем, которого они вместе дарили мне на день рождения. Медведь был огромный и тяжело набитый настоящими опилками. Бабушка одевала его в пижаму деда, укладывала рядом и долго разговаривала, рассказывая все новости дня. Потом так же долго плакала и засыпала. Мама все порывалась вызвать врача, но потом бабушка немного привыкла к одиночеству, и медведь вернулся на место. Если тебе к человеку хочется подойти со спины и обнимать долго-долго, то ты можешь смело с ним жить. Нежность – вот что самое главное в любви. Зачем ему нужна будет твоя внешность и твои модные одежки, если он тебя на ощупь помнит? Это как со своим ребенком – один раз к груди прижмешь, и уже ни с кем не спутаешь. И плевать тебе на его глаза, руки и ноги. Бабушка в вопросах личной жизни чрезвычайно убедительна, и я ей верю. Поэтому я спокойно грызу сухари около батареи и жду. То самое – свое, родное. Точечка зреньица Интеллигентность, как мне кажется, самое главное качество в мужчине, после хорошей потенции и отсутствия склонности к алкоголизму. Потому что интеллигентный человек никогда не позволит себе два дня подряд носить одни и те же трусы и сплевывать на асфальт при даме. Конечно, дама должна соответствовать и не ковыряться зубочисткой в ресторане, всегда следить за запахом и не говорить: «Не лежите мне руку на коленку!» Мне на интеллигентов везло. Всегда, еще в молодости, когда я в кузнице работала, ко мне такие мужчины приставали, что девки бледнели и пакостили всячески из зависти. Однажды даже новые голубые рейтузы стащили, пока я в душе мылась. Рейтузы мне было жалко, но не очень – уж больно они скользкие оказались. Я их как купила, так сразу в примерочной и надела, а потом домой поехала. Ну в троллейбусе, значит, чтобы новое платье не мять, я юбку аккуратно поднимаю и – сажусь на заднее высокое сиденье. А сиденья новые – набитые, выпуклые, мягкие… А троллейбус на дороге, аж подпрыгивает и взлетает. Кругом – весна, солнышко, лужи и ямы на дорогах. И я в новых голубых рейтузах над дорогой возвышаюсь гордо, только держаться приходится очень уж крепко. Рейтузы синтетические – холодные и скользкие. Если холод еще по молодости переживаешь легко, пока цистита нет, то скольжение по сиденью быстро надоедает. Руки у меня уже сводить начало, но тут троллейбус остановился, и в дверь зашел такой мужчина!!! У меня судороги сразу из рук в ноги переметнулись. В шляпе, в плаще, в ботинках… Нет, не то, чтобы остальные мужики по улицам совсем раздетые и разутые ходили, но этот… В общем – интеллигент в моем понимании. То есть – приличный и с деньгами. Я сразу поняла: не зря я за этими рейтузами очередь выстояла, это мне знак был. Что отныне моя жизнь станет гладкой и в голубых тонах. Мужчина от двери развернулся и в мою сторону пошел. И тут троллейбус решил поехать дальше, не учтя моего возвышенного состояния. И пока я трепетно руки к груди прикладывала, якобы оборочки поправляя, он, сволочь, как дернется! Соответственно – голубые рейтузы стремительно заскользили по сиденью, и я вылетела торпедой прямо на мужчину моей мечты. Мужчина оказался не готов к моему падению и тоже упал. Так, благодаря новым панталонам, не случился очередной многообещающей роман в моей жизни. Поэтому я даже ни капельки не расстроилась от потери. Вообще, благодаря вещам у меня много чего в личной жизни не сложилось. Вот я уже почти замуж выходила за одного вполне себе ничего товарища. Он с портфелем ходил, но в старых ботинках. А я была уже тогда женщина хоть в годах за сорок, но все еще разборчивая. И прямо плешь ему проела требованиями не позорить меня и купить себе пару приличных башмаков. Мужчина меня любил, разумеется, поэтому купил обувь модную, к моей красоте вполне подходящую. Ботинки на «манной каше». Если кто хоть раз это чудо чешского производства видел – тот навеки поражен в самое сердце. Я тоже поразилась, тем более, что из-за такой подошвы брюки оказались гораздо короче. И между новыми ботинками и брюками со стрелками виднелись носочки с ослабленной резинкой. Резинка собиралась гармошкой на щиколотках, требуя женского внимания к такому мужчине. Но пока мой ухажер добирался до моего дома, ноги он промочил в местной луже. Поэтому я ему велела ботинки около батареи поставить, а самому на диван усаживаться. И вот у нас был вечер с вином и конфетами, как положено. И всякие трогательные держания за руки и предложения «ах, навеки, навеки!»… И вот уже мужчине уходить, а ботинок – нет. Но тут он хлопает себя по лбу и говорит: «Я же их на батарею поставил!» И мной овладевают нехорошие предчувствия. Поскольку я помню, какие у нас батареи! Чугунные! Шпарят так, что занавески на зиму только до подоконника можно вешать! На метр не подходи! И я несусь как торпеда в комнату и начинаю хохотать как сумасшедшая. Потому что вся моя батарея залита «манной кашей», а сверху надежно прикипели язычки со шнурками! Ну, у мужчины – шок, у меня – истерика от смеха, а «личная жисть» в очередной раз идет ко дну. И вот лет через пять безуспешных попыток у меня на горизонте опять претендент-камикадзе. А я уже женщина суровая и в теле. И мне уже ближе к пятидесяти скорей, а вовсе не за сорок. Поэтому – последний шанс и предпоследняя попытка. Претендент радует меня всем, кроме излишне интеллигентной речи. От его деепричастных оборотов у меня повышается давление, и приходится пить коньяк. Но хуже всего то, что когда мужчинка волнуется, то он переходит на уменьшительно-ласкательные варианты. Я еще могу понять, когда мне говорят – Клавочка, милочка, не позволите ли мне сахарочку в чаечек?… Но после предложения – «Женщинка и мужчинка созданы для наслажденьица друг друженькой – такова моя точечка зреньица» – я бы его убила!.. Слава богу, до предложения мне «слиться в экстазике» дело не дошло. Нет, мужа надо было искать с самого начала глухонемого! Слепого! И идиота! Хотя – и так все мужчины такие, если правильная женщина рядом. Вот такая моя точечка зрения. Вирус нелюбви Вот сейчас опять весна: апрель, потом май – все как всегда, и даже лучше. Весну с каждым годом все раньше начинаешь чувствовать. Как будто боишься не дожить, боишься не дотерпеть до первой зелени. Я зеленый цвет не люблю – он какой-то слишком природный, что-ли… А я всегда себя урбанисткой считала и любимым городом называла Нью-Йорк. Нет, в Нью-Йорке ни разу не была, зато помню, как Лайза это пела… ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк… Я глаза закрывала и видела эти небоскребы, суету и пересечение Пятой авеню с чем-нибудь. Я даже духи с таким названием потом купила, когда они у нас появились, – только из-за названия, конечно. Запах, признаюсь, не в моем вкусе. Я все больше диоровские люблю. Мисс Диор, Диориссимо… Первый муж у меня по дипломатической линии был, так он мне эти духи с первого дня дарил. Говорил, мне такие нежные ландышевые запахи очень идут. Он из командировок приезжал, меня в коридоре обнимал и стоял, в волосы уткнувшись. А я его к тому времени уже полюбить успела, хотя сама от себя такого не ожидала. Все-таки вышла я замуж от безысходности и совершенно не представляла, как это с чужим мужчиной спать в обнимку и каждый день ему ужин готовить. Так ничего этого и не пришлось делать: муж был постоянно в командировках, а ужинать одна я не очень-то и хотела. Тем более что всегда можно было заказать судочки из ресторана. После барака большая квартира была гулкой и холодной. По паркету босиком ходить было холодно, а тапочки я терпеть не могла. Хорошо, что муж сразу сказал – получишь диплом, и будешь ходить на МИДовские курсы языки учить. Потому что никакой международной карьеры без языков не сделать. И я училась как проклятая три года, ничего вокруг не замечая, думая о том, что надо успеть хоть этим воспользоваться, пока он со мной не развелся. Я так и не поняла, почему он на мне женился. Единственный раз, когда я его спросила – а почему именно я? – был как раз после нашего первого похода в театр. Он меня в ресторане кормил после спектакля, а сам сидел и разглядывал как в лупу. Кусок в горло не лез, но я ела, потому что до стипендии – целая неделя, а денег уже не было. Между куском пирожного «Прага» и кофе со взбитыми сливками он мне замуж предложил выйти. И очень понятно все объяснил: – Я когда домой приезжаю, мне одиноко очень. Мне надо, чтобы там человек жил. Ты меня встречать и провожать будешь, а я тебе дам возможность жить своей жизнью. Жена как женщина и как хозяйка в полном варианте, мне не нужна. Меня чужие женщины раздражают. А ты в мою жизнь лезть не будешь, болтать всеми вечерами и личную территорию метить – тоже. Спать со мной не обязательно, у меня для этого другие варианты есть. Денег тебе давать буду. Ну как? Но я так и не поняла – почему именно я. Так мы и жили. Из командировок он мне всегда что-нибудь необычное привозил, но никогда с собой поехать не предлагал. Не то, чтобы меня это сильно обижало, но иногда хотелось побыть мужней женой. Хотя я быстро понимала, что у меня все не как у людей. А однажды я просыпаюсь, а у меня на подушке – ландыши лежат. Он раньше прилетел и купил по дороге домой. И такой сильный запах, что, кажется, он по комнате волнами расходится. Я лежала с этим букетиком как молодая покойница и думала, что на живого человека я не похожа совсем. Ни тепла от меня, ни любви, ни страстей безумных. Внутри все тихо-тихо, как в Мертвом море. Все плавает на поверхности – и тонуть не может, и к берегу не пристает. И всегда я мерзну, противно так, липко. Как собачонка какая-то бездомная. И по паркету шаркаю своими носочками шерстяными, сижу всегда в уголке, молчу и улыбаюсь. Только бы меня не трогал никто. Ко мне мужчины пристают, а я так рада, что объяснять не надо – почему нет… Да ну замужем же я! И некоторые так недоверчиво косятся, мол, кто ж на тебя такую квелую позарился? А мне даже не обидно – лишь бы не трогали. Я на кухню вышла с этим букетом, а муж сидит, курит и кофе перед ним уже льдом покрылся. – Хочешь, я тебе горячего сварю? – спрашиваю я. А он посмотрел на меня так издалека и говорит: – Моя любимая женщина уехала. Так я и сидела на кухне с этими ландышами, пока он мне рассказывал. И думала – если бы меня так хоть кто-нибудь любил. Я бы ни о какой эмиграции не думала. Я бы только одного боялась – с ума от счастья сойти. Но ничего такого со мной не было. И мы сидели с мужем на кухне как спасенные твари с ковчега. Все твари – по паре – вышли и пошли размножаться и жить в любви и согласии. А мы твари непарные оказались почему-то. Жить вместе можем, а больше никакой радости. Он ничего со своей любовью сделать не мог, потому что сначала думал – она подождет, а потом не верил, что – уедет. А я со своей нелюбовью – тоже ничего. Потому что это – вялотекущее заболевание, которое не лечится. Когда его любимая женщина ждала несколько лет, пока он карьеру сделает, он на ней жениться никак не мог по причине ее национальности. А потом до нее уже дошло, что его карьера – это навсегда. Как и ее национальность. И она уехала. Хотя при расставании плакала и в обморок падала. Но все же уехала. Оставив как напоминание – запахи от Диора и ландыши. А я ведь на кухню шла, чтобы сказать, что я его, кажется, люблю. И что, наверное, нам пора с семьей как-то определиться уже. И даже, может быть, раз я два языка знаю, ребенка завести. И шла я с этими ландышами как на плаху – осчастливить чужого мужчину своим запоздалым признанием. А он смотрел в окно и плакал из-за любимой женщины. Через пять лет он тоже уехал, только вот не знаю, получилось ли у него с ней все заново решить? Перед отъездом мы развелись, квартиру продали, а мне купили поменьше, но в центре. И он мне сказал, гладя меня по волосам в аэропорту: – А я все ждал-ждал – может ты меня полюбишь… у нас ведь могла хорошая семья получиться… ну, да видно, не судьба. – Ты же знаешь – у меня любовный вирус в организме отсутствует, – это была наша семейная шутка. Так я его и проводила. Говорить все надо вовремя или вообще никогда. Я потом все духи выкинула. Ненавижу этот запах. И ландыши по весне у метро – тоже ненавижу. Старая дева с кошками Никакой жизни без животных нет – только вырванные годы. Что животные лучше всяких там цветков-переростков в нашей жизни – это всегда скорее да, чем нет. Эти самые цветочки-лютики сначала долго просят есть, пить, менять им памперсы, а потом уходят к себе подобным и забывают руку, их взлелеявшую. Конечно, при неудачном раскладе ваша киска тоже может пойти за Вискасом и не вернуться, но все же это случается реже. Вот я долго уже живу с животными, я знаю, какое это отдохновение и наслаждение для души. Нет, были и в моей жизни нелепые эпизоды, когда мужчины уговаривали меня бросить некормленых кошек на произвол судьбы и заняться одухотворенной стиркой носков в тазике. Только это, мол, может символизировать высокую нечеловеческую любовь, дорогая! Ну и на что мне эти носки, если тот же загулявший кот, прежде чем лечь на диван, полночи будет себя вылизывать, а потенциальный муж после дружеской попойки даже до душа не доползет! Нет, нет и нет! Про детей я уже и не говорю! Животному дверь закроешь, грозным голосом скажешь МЕСТО! – и оно ждет терпеливо. А дефективный переросток лет пятнадцати уже никаких команд не понимает, и ошейник тут не поможет. Особенно по весне, особенно в марте. Вот кошечки – милое дело, когда они домашние. У меня их две, и обе такие трогательные. Так весне радуются! Высунут мордочки в оконные решетки и поют хором – мол, весна пришла, весна пришла! Коты на улице им подпевают с надеждой в голосе, но зря, конечно. Ничего у них не выгорит. Останутся кошечки мои старыми девами, сколько ни ори. Я сижу вместе с ними на подоконнике и издеваюсь над котами. Ко мне, не скрою, много раз приставали коты разного уровня. Да и женщины стороной не обходили… ну вы понимаете, про каких я женщин – из тех, из самых… Уж сколько я удовольствия получала, когда видела, как глаза горят в мою сторону. Когда постарше стала – поняла, что эта моя холодность всех и разжигала. Прямо иной раз, до сумасшествия доходило. Один мой поклонник думал, что я себе цену набиваю, так чуть меня не изнасиловал, когда с цветами до дома провожал. Я ему этот букет в ширинку -то и засунула. Он долго кричал, пока пытался пять роз вынуть – шипы цепкие оказались. В общем, все они ходили за мной селедочными косяками и предлагали-предлагали-предлагали: замуж, гвозди прибить, на даче помочь, в Египет съездить, ребенка сделать. А вот ребенка мне вообще зря навязывали. Мужики почему-то думают, что если тебе повезло женщиной родиться, то у тебя целых три преимущества: бриться каждый день не надо, в армию в нашей стране не заберут, и можно детей плодить сколько хочешь. А то, что у женщин проблем больше, чем привилегий, это их хилый умишко не догоняет. Но как только ты прямо так говоришь, что детей тебе не хочется и спать ты с ним не собираешься – все! Шок! Ужас в глазах! Крики в темноте! Ты, мол, подруга, неполноценная! Потому что ему мама в детстве говорила, чтобы он женщин боялся! Каждая женщина, говорила ему мама, меняя мокрые штанишки любимому сыночку, мечтает с тобой переспать, забеременеть и захомутать любимого крошку! И вырастает такой никчемушний кривоногий лысоватый неудачник, свято уверенный в том, что все женщины видят во сне не Алена Делона и Филиппа Киркорова, а его сморщенный член и рыхлое брюшко. И тут ему – отказ! А он уже приготовился снимать свои трусики в ромашку на синем фоне, купленные ему мамой, и спрашивать тебя сурово – надеюсь, ты понимаешь, что ты должна предохраняться?! (ах, он сам-то не может! В киоске не было презервативов его размера!.. Конечно не было – нулевой размер и не выпускают…) Но трусики в ромашку остаются на месте, как и сморщенное достоинство героя-любовника, а сам герой потом брызжет слюной в компании таких же героев. И они долго думают – то ли я женщина холодная, то ли у меня есть тайное извращение типа зоофилии, а может, я и лесбиянка. Нет, просто все объясняется. В юности я очень низкого о себе мнения была (спасибо маме!). И все думала, что если с кем переспать, то меня засмеют, и дальше жить будет невозможно. Конечно, если бы я влюбилась, то наплевать мне было бы на маму, грудь первого размера и шрам на коленке. Но я не влюбилась. Как-то не пришлось. С девушками тоже не сложилось – те, кто приставали, были одного образца и от мальчиков мало чем отличались. В общем, к тридцати моя девственность была прочна и устойчива. И – никаких шансов в будущем. Даже с кошками и собаками (я брезглива). А мама все причитала и причитала о моей испорченной судьбе. – О боже! Я возложила на тебя все надежды! Я положила тебя на алтарь моей жизни! – трагически восклицала мама, попутно вставляя не такие патетические замечания. – Тебе надо носить длинные юбки, закрывающие щиколотки, раз у тебя некрасивые ноги. – Мама, если бы с детства не твердила про мои кривые ноги, глупое лицо и плохую фигуру, может быть, я, в конце концов, нашла свое счастье. Но мое счастье испугалось твоих криков и пробежало мимо. – Дочка, но тебе еще не поздно! У нас в банке есть чудесный набор мужчин! Все, как один, любят свою работу и матерей! Мужчина, любящий мать, не может быть плохим мужем! Ах, если бы ты была мальчиком! – Мама!!! Мужчина, любящий либо мать, либо работу – не может быть ХОРОШИМ мужем! Мама! В его жизни нет места для другой женщины!.. тем более, что я не хочу выходить замуж… – Может быть, ты лесбиянка?! Это сейчас очень модно, поверь мне, но это плохо. У лесбиянок совершенно нет будущего! А ты должна родить. Непременно. Я так с тобой намучалась! Почему же ты должна жить в свое удовольствие?! Ты никогда не поймешь, от чего я отказалась, родив тебя! Ты должна это прочувствовать на своей шкуре! Мама пикирующим бомбардировщиком заходит на второй круг многолетней истерики, и я сбегаю. Пойду кормить кошек. Передразнивать их крики, писать письма друзьям, готовить омлет с сыром, курить на подоконнике. Старая дева с двумя кошками разного цвета. Тени на стекле Сестра замечательно печет пироги и варит варенье. Может, поэтому ей кажется, что смысл жизни – вкусно кормить мужа и жить летом на даче. У нас есть дача, куда мы выезжаем как тургеневские барышни, каждое лето. Едем и в этом году. Хотя в этом году совершено не до дачи. У сестры – диплом, несчастная любовь и лишние два килограмма из-за пирогов. У меня – школа, новые ролики, которые на даче не обкатаешь, и мамины планы взять меня в Италию. К счастью, мы с сестрой понимаем, что диплом все равно напишется, ее любовник от жены не уйдет, а мама в очередной раз уедет без меня. Дача досталась нам от дедушки, хотя, правильней сказать – от бабушки. Но дело в том, что бабушка была нам не совсем бабушка, поэтому – все же – от дедушки. Когда дедушка овдовел, он долгое время жил на даче один, не возвращаясь в город. Но потом наступило лето, мы с сестрой затеяли грандиозный субботник, переставили мебель и привычно поменяли занавески. Странным образом наша суета дедушку взбодрила, вернула к жизни, а потом он вдруг женился. Поехал наш дедушка-профессор на конференцию в Ленинград и встретил там старушку в кружевных митенках и шляпке. И влюбился как трепетный студент. Новая жена на даче читала в гамаке, к завтраку готовила сладкие гренки из батона и носила тяжелый литой браслет на левом запястье. Потом мы подружились, и она учила нас: ходить в юбках, правильному французскому прононсу, взгляду а-ля Грета Гарбо и курить с достоинством. С собой Вера Игнатьевна привезла из Ленинграда коллекцию старых немецких кукол, коробочку с обрывками кружев, три шляпные картонки и любовь к заветренному сыру. Она говорила нам, качаясь в гамаке: – Девочки, не будьте банальными… – Девочки, счастье надо придумывать, иначе оно будет скучным… – Люди – это не все, что мы можем увидеть в этой жизни… – Женщина должна обладать тонкими запястьями, даже если она моет полы в общественном туалете… – Где-то в Белоруссии есть город Мир. Забавно было бы жить там и называть себя «гражданкой мира»… Они прожили вместе четыре счастливых года, а потом умер дед, оставив жене все имущество. Мы с сестрой огорчились, ибо как нормальные практичные люди рассчитывали хотя бы на трехкомнатную квартиру. Через месяц умерла и Вера Игнатьевна, оставив завещание в нашу пользу. За этот месяц две разочарованные девочки навестили ее всего два раза, все еще переваривая последнюю дедову волю и прикидывая – сколько у старушки наследников. А она нас ждала. Ждала тем сильнее, что, как выяснилось на похоронах, никого из родственников у нее не осталось. Конечно, говорила мне потом сестра, глядя в сторону, мы бы обязательно ее потом навещали. Это просто после смерти деда у нас дел накопилось. Мы же нормальные люди – неужели бы мы бросили вдову нашего любимого дедушки? Да-да, – говорила я, – столько дел, а тут еще экзамены на носу. Мы бы летом все вместе поехали бы на дачу… Но перед дачей мы, согласно завещанию, раздавали кукол, шляпки и кусочки кружев. На похороны приехали ее лучшие подруги. И оказалось, что не было никакой дворянской родословной, никаких фамильных сервизов и бабушки-эмигрантки. Как не было в жизни Веры Игнатьевны Парижа, Венеции, отточенных балетных движений и няни с Летним садом. А было рождение в лагерном бараке, амнистия для матери, война, ленинградская блокада, «Дорога жизни», изматывающий труд ради куска хлеба. И были вечерние курсы французского, без надежды побывать хоть когда-нибудь в Париже, жизнь впроголодь ради покупки очередной шляпки или кусочка антикварного кружева. Была потребность превратить свою жизнь в то, чем она могла бы быть, но не стала. А любовь к заветренному сыру оказалась не прихотью избалованной потомственной аристократки. Просто несколько лет дочь политзаключенной никуда, кроме как посудомойкой в ресторан, не брали. А после банкетов на тарелках оставался только такой сыр. Мой дед знал абсолютно все о придуманном прошлом. Антикварный браслет, кстати, тоже был его подарком. И мы только теперь поняли значение его ироничных взглядов в нашу сторону, когда я и сестра небрежно рассказывали по телефону подругам о «дворянских корнях Веры Игнатьевны». Он смеялся над нашим недозрелым снобизмом, но две столичные девушки были победительно глупы и слышали только себя. А как они оба веселились, когда мы включили Веру Игнатьевну в наше генеалогическое древо! И я с гордостью носила его в школу, как и коллекционных кукол с потертыми саксонскими личиками. Вы же понимаете – происхождение – это очень, очень важно. Кровь, порода и все такое. Ну вы же понимаете? Солнечные пятна А у меня все хорошо. Ни писать, ни рассказывать особенно не о чем. У всех как ни посмотришь – комплексы, переживания, рефлексия, трагедии или, на худой конец, драмы. А у меня ничего такого нет – все хорошо. Ни конфликта с матерью, ни комплекса Электры, ни несчастной первой любви, ни проблем с профессией. Даже проблем с подругами нет – у них тоже все относительно хорошо. «Секс в большом городе» смотрим иногда и все удивляемся – чего они там так мучаются? Деньги есть, мужиков полно, не дуры и не уродки – обычные женщины без особых проблем. А счастливыми быть не хотят. Когда вдруг хотят – то могут, конечно же. Перестают прислушиваться к своим глупым капризам и начинают жить широко и счастливо. Я в детстве была заворожена Гогеном. Сейчас понимаю, что жизнь свою нужно малевать так же щедро и ярко, иначе за мелкими тусклыми деталями ты ее не разглядишь. Будешь смотреться в пыльное зеркало по утрам, покупать с получки баночки с кремами, натирать ими ранние морщинки и тихо вздыхать в ванной. Потом начнешь спать с кое-какими мужчинами, уговаривая себя сосредоточиться на оргазме, не обращая внимание на кустики волос у него на плечах. По выходным – нырять в бассейн с хлоркой, чтобы восстановить утраченную упругость мышц. Только вот от хлорки портится кожа и волосы, а твои стройные ноги на фиг никому не нужны, кроме тебя самой. И окажется, что никакого восхождения на горы, ни одной поездки автостопом, головокружительного романа с женатым мужчиной или свободной женщиной – не было. И устриц с шампанским ты не пробовала. Чтобы сказать потом легко и не жалея собственных денег – какая гадость эти ваши скользкие устрицу! И поехать с бухты-барахты в другой город на последние деньги, чтобы просто там погулять одной – тоже не случилось. Размеренно и спокойно шла ты к своему счастью, которое было наградой за правильную жизнь. Как два поезда – по одной колее мчащиеся навстречу друг другу – и никогда не встретившиеся. Потому что не судьба. А я почему-то счастлива. Потому что всегда любила Гогена, наверное. Найти десять отличий Влюбленность у меня объясняется просто – недостаток тепла в организме. А тут – раз – весна! Теплая, сырая, запахи – как животное – все телом вдыхаешь. Нужен только подходящий объект для влюбленности. Или не подходящий, но чтобы в поле зрения присутствовал. Чтобы гормональные скачки были обусловлены наличием объекта вне досягаемости, а падение работоспособности объяснялось бы внезапным появлением рядом. Поэтому весной удобно влюбляться в друзей, старых знакомых и коллег по работе. Главное – чтобы месячник влюбленности не перерастал в квартальные катаклизмы. Чем хорошо влюбиться в коллегу: на работу – как на праздник! Любую бумажку несешь на согласование, по почте пересылаешь сухие отчеты с фатальными опечатками, стараешься не краснеть и все вспоминаешь школу. Приятно хоть раз в год, как насморком, заболеть старыми воспоминаниями. Руки дрожат, уши краснеют, в желудке плещется раскаленная лава, а ты мечтаешь о взаимности. Сидишь перед монитором, закрыв глаза, и мечтаешь… А потом вдруг твоя влюбленность как вирус расползается по рабочим помещениям и – начинает всех лихорадить. Самое смешное, что чем быстрее взаимность, тем меньше срок заболевания. Так ты можешь весь март и апрель сладко мучиться – все равно потом станет скучно и все сойдет на нет. Но если у объекта нет иммунитета и он тоже заразился… Словом, влюбленность – вирус нестойкий, и любое «да» ее губит. Конечно, когда вообще никакой взаимности не ожидается, чувство переходит в хроническую стадию. Но это уже зависит от выбора объекта. Я каждый раз думаю – нет, в эту весну обойдемся без сладкого яда и недоступных мужчин. С зимы строю планы, составляю расписание, загружаю себя по полной. Работа, друзья, поездки, ремонт на кухне (четыре года уже планирую!), машину обновить… Потом все в один день летит к чертям, и я радостно забываю про синий ежедневник и наполеоновское расписание. И накатываю ночные километры по третьему кольцу, и накручиваю вечерние бульварные круги… Замечали, что в таком состоянии мы все время стремимся бегать по кругу? Тысячи зашоренных лошадей бегают по кольцевым маршрутам, все еще надеясь их выпрямить и достигнуть цели. Бульвары весной – это вообще отдельная песня. Лица прохожих – готовые сюжеты для романов, где безошибочно узнаются знакомые черты. Разговоры с самим собой на скамейке, прихлебывая из горла весеннее лекарство и выкуривая по пачке крепких за вечер. Мимо идут пары, но их откровенно жалко. Они счастливы приятной плотской зависимостью, но бульварные страдания в одиночестве у них уже позади. Им нужно разговаривать, целоваться, узнавать друг друга, проявлять внимание и понимание, взволнованно трогать потные ладошки… Никакого простора для фантазий – они просто перешли на следующей круг. Но еще по старой привычке возвращаются на бульвар и спрашивают – а помнишь?… а вот здесь… а вот на этой скамейке… Они мне сильно мешают своей пузырчатой радостью, но я терпеливо жду – потому что еще помню свои щенячьи восторги по поводу разделенности. Ах, навеки, навеки!.. Ой, ты тоже любишь стихи-песни-басни?! Да-да, у меня тоже тонкая душевная организация, и я завсегда плачу, когда смотрю фильм «Белый Бим Черное Ухо»!.. Да, я тоже очень люблю Прагу весной!.. Почему-то особо трогательными при влюбленности являются вещи, которые сама себе ты никогда не позволяешь… Ой, вы знаете, она снимает носочки и складывает их обратно в ботиночки! Так смешно! (хотя ты предпочитаешь ношеные носочки видеть в тазике для белья)… А еще можно вылавливать лук из супа, пить пиво из бутылки, целоваться в метро, вешать джинсы на дверь, засовывать руки в карманы, не отключать телефон во время секса… Потом все это теряет свое очарование, влюбленность сменяется несданным отчетом и полным завалом на работе, организм тихо худеет от недосыпа и никотина – и хочется выйти на Никитский погулять в одиночестве. С любовью все хуже, сложнее и от сезона не зависит. Сидишь ты, например, в компании, разговариваешь с человеком о проблемах мироустройства, зарплате и планах на жизнь. Никакого томления в груди, приступов сентиментальности и мыслей о сексе. Дома вообще может быть целый гарем жен и выводок детей. И вдруг посреди серьезного разговора проскакивает мысль, что хочется готовить завтрак и есть ужин каждый день только с этим человеком. Ясно и отчетливо понимаешь – хочу с ним жить. А разговор тем временем идет без запинки, голос не дрогнет, и лицо не изменится. И ты можешь в это время влюбляться, бегать кругами, целоваться в подъездах с разными людьми, трахаться со вкусом в каждом подвернувшемся клубе, забывая обменяться визитками после… Ты живешь как жила, только внутри тебя сидит твердое убеждение, что заводить детей, жарить мясо на кухне и спать ночами тебе нужно именно с этим человеком. У человека же – полный набор геморроев с отягощением и своя устоявшаяся жизнь. Семьи, дети, квартиры, отработанный график, и никакого желания есть твои завтраки. К тому же, как обычно, все вокруг в курсе – с кем ты, когда и сколько раз… Все то, что при влюбленности придает тебе вес, шарм и ценность в глазах заинтересованной стороны, тут лишает минимальной надежды. Будь проклята твоя бездумная откровенность, которая не дает произнести заветные слова – после. Я люблю тебя… Ну конечно… ах, навеки, навеки!.. ты говорила – это у тебя быстро проходит… Я говорила про других… Найди десять отличий… Как глупо выглядят все наши сокровенные мысли, услышанные другими. Я хочу жарить для тебя мясо и смотреть, как ты ешь… Спасибо, я не люблю мясо. Я хочу общего ребенка… У меня уже есть свой. Мы поедем летом в Крым… … у меня отпуск в октябре. Весна – самое время для влюбленности. Давайте поиграем в игру – «найди объект желаний». Все равно до октября далеко. Молчать в унисон Всю жизнь знать, что хаттифнаты[1 - Хаттифнаты – плывущие к горизонту вымышленные персонажи из произведений Туве Янсон.], например, могут бесконечно плыть к горизонту, а ты – нет. Завидовать страшно, рваться сразу на все четыре стороны и – продолжать сидеть на месте. Неподвижным трухлявым пнем, тощей бледной поганкой, камнем на дороге. Сидеть и рассуждать за чаем из чашки с цветочками – о каналах Венеции, из которых пахнет затхлым… о Булонском лесе, где только туристы и проститутки… о грязи около пирамид и тропической лихорадке… Так, конечно, легче, когда знаешь, что свой уголок лучше любого горизонта. И можно сидеть себе тихонечко, неспешно пить чай с сахаром вприкуску, кисти на скатерти перекручивать, в телевизор смотреть. Хорошо, когда сломаешь ногу. Ты и выйти-то никуда не можешь – не то чтобы поплыть в темноте на лодке. Не то, чтобы на велосипеде вокруг экватора или автостопом по Африке. И только незатронутые кисти на скатерти уменьшаются быстро-быстро, а остатки чая в жестяной коробочке уже шуршат звонко и жалобно. Наверное, пора уже переходить на чайные пакетики с опилками, и заваривать их по два раза, и высушивать потом, подвесив за ниточку – на черный день. Все мои неземные любови давно закончились и высохли – как пакетики на полке. Иногда думаю – откуда? Откуда во мне столько сил любить было? Как я могла тогда годами любить человека, который во сне храпел с прерываниями и шевелил пальцами?… Вы только представьте – ночью, в тишине, вдруг и громко – рядом с вами кто-то как захрапит!.. и вы вскидываетесь на несколько сантиметров над кроватью и в ужасе, в холодном поту открываете глаза… вся комната – в лунном свете, летний ветерок овевает ваше, покрытое холодным потом тело, а на другом конце кровати – МЕДЛЕННО И РИТМИЧНО ШЕВЕЛЯТСЯ ПАЛЬЦЫ!!! Не ваши, конечно! Чужие. Сами по себе. Человек похрапывает, ноги у него тоже спят неподвижно, а пальцы – шевелятся… боже мой, какой там Хичкок, какой там Кинг… Но я же его все равно любила. Пока он мне не сказал – ариведерчи, дорогой друг, не парься, стало быть, и будь счастлива. Наши годы прошли под знаком радости и веселья, но теперь я намерен начать жизнь размеренную и правильную. С женой, детьми и без музыки. А женщина, которая поет – у нас на всю страну одна – Пугачева Алла, да и та вечно несчастливая. Поэтому терпеть дальше еще одну поющую женщину я не в силах. Намедни, сведя воедино в табличку все мои желания и имеющиеся в данный момент возможности, я, дорогая, занялся качественным и количественным анализом наших отношений и пришел к неутешительным для тебя результатам… Таким высоким слогом мне сообщили о разводе. Предварительно предупредив, что женщина я сильная и «из сложившейся ситуации выкарабкаюсь, конечно». А я, как альпинистка без страховки, стояла, моргала и все время спрашивала: «Ты что – меня бросаешь, да?» Дальше было много всего, но и этот скукоженный пакетик все же занял свое место на дальней полке. И я даже и не вспоминала, жила своей жизнью, которая качественно стала намного лучше, а количественно принципиально не изменилась. Ездила в поездах и летала в самолетах, а ночью мне снились молчаливые хаттифнаты, вразнобой плывущие в темноте на лодках. Однажды я долго-долго смотрела на попутчиков в поезда, везущем меня по каким-то страшно важным делам. Попутчики были глубоко немолоды, женаты, судя по вросшим в пальцы обручальным кольцам, с самого детства, и удивительно молчаливы. Я уже привыкла к старикам, охотно и торопливо рассказывающим о своем возрасте, внуках, детях, болезнях, молодости. И ты слушаешь внешне внимательно-внимательно, умом понимая, что торопливость – это от того, что рассказать надо много -много, а время в пути ограничено. А параллельно – думаешь о книге, которую уже и не прочитать в поезде, встречах на завтра и самолетном варианте возвращения. И когда встречаются попутчики молчаливые – ложишься спать раньше, чем проводник начнет предлагать чай. Но эта пара даже чай не пила. Они просто сидели, взявшись за руки, и молча смотрели в окно. Я не могла их не рассматривать тайком, забывая для правдоподобия шелестеть страничками. И все ждала, когда начнется привычная процедура переодевания и стеления жестких поездных простыней. Как правило, начало натужной женской суеты определяется словами – «ты выйди, чтобы не мешаться, а я пока тут все постелю»… и потом несколько мужчин покорно стоят в коридоре и разглядывают пейзаж – каждый у своего купе. Но эти двое все сидели и сидели. Как будто у них было впереди только несколько часов, из которых ни секунды невозможно было потратить на чай и постели. А если вы ждете трагической истории или объяснения и развязки – то ничего такого не будет. Ночью они вышли на промежуточной станции, пожелав мне счастливой дороги. И я конечно же опять не спросила, на какой дороге искать человека, который будет ТАК держать тебя за руку? И молчать не потому, что сказать нечего (как раз тогда и возникает много-много неважных слов), а просто – молчать с тобой в унисон. Что же, черт возьми, мы должны делать, чтобы продлить гарантийный срок своего счастья до бесконечности? Но ни одна счастливая пара не может рассказать внятно – что, как и когда. Об этом уже Лев Толстой написал, и я повторяться не буду. Все говорят абстрактно – про взаимную любовь, терпение и понимание, а я хочу по пунктам. Но конкретно не получается, получается только – как хаттифнаты ночью. Плывешь, плывешь, плывешь… очень быстро и целеустремленно. А направления, цели и результата никто не знает. Все так случайно, что жизнь оказывается, в конце концов, страшной штукой. Страшной и безжалостной. Ну и вот В моем году всего три сезона: когда очень холодно, когда очень сыро и когда – ничего, даже можно жить. Снаружи мне сейчас холодно, внутри – сыро, а жить нельзя ни в каком варианте. – Ну и вот… – Ты поворачиваешься ко мне и делаешь такое «невидящее» лицо. Специально для меня. Чтобы сразу стало понятно, что говорить, собственно, не о чем. Хоть говорить, хоть в стенку стучать – толку никакого. А я все пытаюсь к тебе пробиться: за это лицо, за это твое «ну и вот». Продраться через твое тягостное молчание. Знаю, что я – твое прошлое, которое вчера выставили за дверь, аккуратно и деловито – авось кому и сгодится еще. Прошлым жить нельзя, прошлое мешает расти и развиваться, даже если оно новое и совсем почти ненадеванное. Не по шапке Сенька, словом. Прошлое спохватывается и решает сделать ход конем. Твое прошлое мало того что пытается зайти обратно, оно еще и достает из кармана кусочек будущего. Я говорю: – А вот помнишь, помнишь, а?… (на слове «помнишь?» тебя корежит, но я уже не могу остановиться). Помнишь, мы собирались летом опять поехать на дачу? На ту, где мы… ну, в общем, ты не думай – все в силе. Если ты захочешь. Да… просто так. С кем хочешь, конечно! – У меня другие планы, – говоришь ты («нет-нет, милочка, не бегите понапрасну – поезд уже два часа как ушел»). А я вспоминаю какие-нибудь страшно важные слова, но помню только твое нежное – «Я люблю твою спину. В нее хочется плакать и умирать». И я умираю. Сиротство … все изменилось в жизни. Все уже изменилось, но я еще не понимала – что же именно. Исчезло что-то важное, но что? … если я не хочу, чтобы – плохо, и если никто не хочет, чтобы – плохо, тогда почему? Иногда он еще приходил и смотрел на меня ласково, спрашивал – как я? Разговаривал о других важных делах, которые я должна была сделать, потому что он в меня верил. И я совсем не замечала, что что-то изменилось. Пока не брала его за руку около перехода – там, возле дома, такой долгий и муторный переход. Он едва заметно отстранял локоть, так, чтобы мне было вроде бы удобно, но так, чтобы я не тыкала его в бок своей варежкой, а просто шла и держалась – мало ли, вдруг упаду. Я такая неуклюжая клуша, я вечно падаю и спотыкаюсь. Раньше он смеялся или раздражался и быстро-быстро ворчал, что «надо бы, надо бы очки тебе, бедной, как у черепахи Тортиллы». Я опять хихикала и тыкала его в бок варежкой, невозможно любя этот долгий и муторный переход. … по привычке все ловлю и ловлю его локоть, который сейчас почему-то все дальше и дальше от меня – ровно посередине. Только, чтобы подержаться вежливо и не упасть. И я сползаю в ад в этом нескончаемом переходе, где сыро и слякоть и ничего не видно. А он мучительно тащит меня наверх, бормоча: «Ну, ты только не плачь, только не плачь… ну, господи, ну ты же обещала… ну сколько же можно…» А я говорю: «Сейчас-сейчас, вот уже и перестала, и вовсе никто не плакал, потому что это просто так, с непривычки…» … а он тоже ничего не слышит, и ему стыдно стоять на улице с плачущей клушей, а платка нет, поэтому я все говорю свое вечное заклинание – «сейчас-сейчас… я уже ничего…», а он отворачивается и – «ну, ты же обещала… ты же обещала не плакать больше… ну, видишь уже сколько времени прошло, а?» … а сколько времени прошло? Ровно столько, чтобы не умирать совсем, натыкаясь на безличный локоть и начать спать хотя бы изредка. Времени прошло много, да. Много времени, достаточно для того, чтобы не ждать уже каждый час, а ждать так – понемножку. Хотя все равно ежедневно. … а он говорит, что потерять ничего невозможно и везде можно присутствовать. Просто с ограниченным доступом. Доступ к любви такой клуше, как я, видимо, ограничен по медицинским показаниям. Слишком большая доза, несовместимая с жизнью. … я каждый день начинала с разговоров. Я шла по Садовому кольцу и красивыми умными словами разговаривала со всем, что во мне еще оставалось. На Смоленке надо было сделать остановку, начать дышать и достать его бумажку. И перечитать хорошие и нежные слова – и о том, как он меня любит, и о том, как я его, и как мы будем любить друг друга всегда-всегда, потому что ничто никуда не уходит, а только все выглядит иначе, но зато мы есть друг у друга – два самых близких человека, способных дружить и желать друг другу счастья. … и надо было привалиться спиной к одному из серых домов, чтобы пережить все эти красивые, умные и нежные слова и не завыть, и не послать очередное глупое сообщение – «ну как же мо… ну если ты меня лю… то как же может быть так боль…» … а дома подпирали, и укачивали, и уговаривали потерпеть немного, потому что… Почему? … и я продолжала день. И заканчивала его. И шла по Садовому долго-долго-долго. И говорила – вот же я… я твоя тень… я двигаюсь и дышу вместе с тобой… и я не знаю – что лучше – двигаться за тобой или приманивать другую тень – свою собственную… и почему нельзя оставить меня рядом, даже если нельзя… ну, неужели совсем-совсем нельзя… ну как же мо… все, я не плачу, не плачу… я сейчас-сейчас… … и я шла по Садовому долго-долго, пока не возвращалась куда-то, где живут тени, которые перестали быть нужными. И можно было больше не двигаться никуда, не заставлять себя не плакать, можно было прижаться щекой к тому, что от тебя осталось. Когда-то я думала – самый главный ритуал – поцеловать твой портфель, когда ты уснешь. И нельзя было забывать сделать это, и никак нельзя было заснуть вместе с тобой, а можно было только притвориться, чтобы потом – выползти из-под одеяла и непременно прижаться к нему щекой. Хорошо, что я не мажу щеки кремом от морщин, а то бы твой портфель изрядно замаслился. … и тогда ты всегда-всегда возвращался. Всегда-всегда. И даже когда говорил, что любовь уже не та и мы совсем другие – приходил. Оставался и позволял мне плакать тебе в спину. И спал, раскинув руки, пока я сидела в коридоре и гладила твои ботинки. Я больше не буду плакать, правда-правда. И даже вот сейчас не… Точка невозврата Как только я остался один, они начали приходить ежедневно. И утешали меня – как могли. «Прошлое – в прошлом», «надо чаще выходить из дома», «у тебя впереди целая жизнь», «ты еще сможешь быть счастливым». Затасканные фразы моих лучших друзей, прекрасные люди, не желающие понять – я не хочу быть один. Я не хочу жить без нее. Я не могу выходить из дома, натягивать улыбку и говорить – «у меня все окей». Я хочу каждую минуту (а сколько их в сутках, если не отвлекаться на сон?) – думать о ней. Вокруг меня пустота, которую нужно заполнить ее голосом и ее запахами. Я и раньше не мог уснуть, не обнюхав каждый сантиметр ее тела – «дай угадаю, каким кремом ты сегодня пользовалась?… – Ай! Отстань! Не дыши мне в ухо! Мне щекотно», они думают, что оставшись со мной ночевать, смогут оживить квартиру и заполнить вакуум внутри меня. Они все такие хорошие люди, которых я забыл с той самой минуты, когда в этой никчемной жизни началась она. Как им это объяснить?… тело наполняется жидким стеклом на фразе «ее больше здесь нет», застывает и рассыпается в кровь осколками на – «ее больше никогда здесь не будет», это несправедливо. «Верни ее, пожалуйста, господи! Она мне нужна… это же так неправильно… это несправедливо!» Теперь осталась только последняя фраза, с ним разговаривать бесполезно – он гладит тебя по голове и ничего не меняет. Как будто я проснулся утром на больничной койке, ничего не помню, а ног и рук у меня нет. И врачи, отрезавшие мне их, ласково так приговаривают: «Ничего-ничего… и так люди живут… вот если бы мы тебе голову отрезали – тогда совсем было бы грустно, а так – терпимо». Вот. Терпимо – то самое слово. Когда я пытался объяснить им, что боль бывает такой нестерпимой, что ее глупо совмещать с жизнью, они улыбались. Они говорили – время лечит все, надо только еще немного потерпеть, еще чуть-чуть потерпи, внутри себя расплавленное стекло и рвущие крючья… еще немного помучайся, а потом некоторое время – чуть меньше. Прежде чем ты умрешь во сне. От того, что тебе просто незачем будет просыпаться, если бы люди могли по собственному желанию умереть в тот самый момент, когда смысл существования твоего исчерпан. Ты это знаешь точно, просто объяснить не можешь остальным. Да и зачем объяснять, если – все. Тебе больше нет никакого дела до них, поскольку миссия твоя и предназначение – здесь и сейчас – исчерпаны, и ты сворачиваешься и умираешь как галактика, сжимаешься до точки, размеры которой человеку даже не представить. Полная иллюзия пространственного отсутствия, а через миллиард лет, при условии совпадения точек невозврата с ее свернувшейся галактикой, я смогу самовосстановиться, или не смогу. Все лучше, чем боль и ожидание. Китайские пытки, испанская инквизиция – игры в песочнице в сравнении с ожиданием. Ждать-ждать-ждать… Я был обречен ждать вечность, ни в ком и нигде не находя успокоения. Мне не нужно было счастье обладания ею – я знал, что нашел свое последнее пристанище, увидев ее в первый раз. Я даже жалел о том времени – недолгом, впрочем – когда мы просто случайно виделись. Как только мы стали жить вместе, моя жизнь превратилась в пытку, я готов был не спать сутками, чтобы запомнить каждое ее движение, я начинал таять как медуза на камнях, если терял ее из виду больше чем на минуту, я так и не смог ею надышаться, налюбоваться, я впечатывался в нее каждым поцелуем, мне хотелось содрать с себя кожу и сделать для нее пояс верности, я смог бы получить нобелевскую премию за теорию взаимопроникновения наших молекул. Я любил ее как бога, и каждое утро начиналось с молитвы: «Господи, пусть лучше не будет тебя, чем ее!» А они – говорят: «Нужно жить дальше», а дальше все равно ничего нет. Вот просто – ничего нет. Как ты не всматривайся в это «дальше». Одиночество И говорить, что все это странно, и разрывать все прошлое, раскапывать, расслаивать, наслаивать, вспоминать запахи, забывать прикосновения, смотреть сквозь, молчать мечтательно на подоконнике, непременно на подоконнике. Такое детское-детское – сесть, ноги скрестить, уткнуться в холодное стекло (почему стекло всегда – холодное?) носом и лбом, сидеть расплющенной обезьянкой, тревожно вздыхая. О чем вздыхаем? Ни о чем, открывать форточку, пока не видят, вопреки больному горлу, вопреки логике, вопреки минус пятнадцати. Нюхать жадно-жадно новый воздух, смешение бензинового (кто-то греет внизу машину) и отстраненного, уличного. Никто не приходит в гости – потому что день, потому что все в школе. Ты уже бодрый, но все еще жалкий, а мама оставила на плите суп с фрикадельками, поцеловала и ушла до вечера, но ничем не занимается, ничто не нужно, чувство тревоги жжет в животе, прекращает дыхание – а вдруг жизнь уже прошла, там за окном, пока ты маешься и ходишь мимо кастрюли с супом? Вдруг тебя уже разлюбили в школе, забыли в классе, смеются во дворе? Вдруг все переменилось, пока ты не участвуешь, не делаешь, не выходишь. И слабость наваливается коленками на живот, и стекло перестает быть интересным, и ты удивлен и беспомощен… И слезы – сами по себе, а ты – отдельно, внутри – ужас, ужас щенячий, что все уже закончилось, так бездарно, так ужасно и быстро, все ушло, и ничего нет, а шерстяные носки ужасно колются, и в них жарко… Вот еще летом все было хорошо, были яблоки, девочка в платье колоколом, день длился годами и пролетал незаметно, из неприятностей – только дневная очередь за горячим хлебом, из вечерних – отсутствие кино в деревенском клубе. Потом началась осень, которая уже осень – незаметная и прирученная, пахнущая ласково и дурманяще, с раскачкой на уроки, школьные дежурства в столовой и подписи в дневнике. Потом – зима. Когда все сначала заканчивается, потом все начинается. Сначала – холодно и заклеить окна, потом – каникулы и классные сборы, чтобы вместе в кино и в обязательный музей краеведения, где все тот же многолетний скелет в ящике с песком… … А летом так чудесно было показывать синяки и хвастаться яблочными царапинами, падать с дерева, щеголять забинтованной рукой, нырять с тарзанки, с риском свернуть шею… А зимой нужно не забывать сушить штаны и варежки на батарее, и стыдно звать девочку из класса в гости, потому что бабушка вешает на батарею свои старые чулки с резинками… А впереди еще долгая взрослая жизнь и столько зим, что я забыл слово счастье. Кнопочка в лифте Ну, если вы думаете, что переселение – дело радостное и легкое, то я вам возражать не буду. Думайте себе так и дальше, наивные восторженные идиоты! А переселение, тем временем, чрезвычайно опасная вещь! Для физического здоровья – это само собой: паралич от переноски тяжестей, переломанные ноги и раздробленные черепа от какой-нибудь свалившейся люстрочки. Но что ноги! Ноги – это мелочь! Ведь ноги зарастут, а вот душевное здоровье может расстроиться непоправимо! Примеры вам нужны? Я – лучший пример необратимости тяжелого воздействия на организм переезда в новую квартиру! Я вообще жилье меняю как перчатки. Не свое, конечно, а съемное. В причины таких моих жизненных сложностей мы вдаваться не будем, а вот устрашающие факты изложу правдиво. Как-то раз, после второго года осваивания столичного рынка жилья, занесла меня судьба в экологически чистый и светлый район, ну… типа Марьино. Двухкомнатная квартира в новостройке, нетронутая после строителей. Новостройке было уже года три, все соседи обжились и друг с другом познакомились, а тут – я! Хозяева, вручая ключи, велели представляться дальней бедной родственницей и с соседями задушевных бесед не вести. Я и не вела. Я приехала в эти чудесные стены, покрытые коричнево-зелеными обоями, в надежде обрести покой и счастье. Я вообще всюду появляюсь с чистым высоким лбом и сиянием в глазах, в надежде на счастье и душевный покой. За что меня ненавидят ущербные ограниченные люди и мелкие пакостники. Ну что поделаешь, если я в детстве перечитала романтическо-оптимистической литературы. Словом, приехала я, вымыла унитаз, протерла кружок хлоркой (мало ли что!), села на него и закурила. Через открытую дверь я созерцала, как солнышко, само собой, игриво заглядывало в окна и слонялось по пустой квартире. То есть настолько пустой, что даже лампочек нигде не было, кроме кухни. Ну, все, кто имеет счастье наблюдать за моей жизнью, знают, что в хозяйственности мне не откажешь! Поэтому кроме тряпочек и хлорки я привезла половину своего имущества: плавательный надувной матрас (чтобы спать), чайник электрический и две лампочки. Хотя я – стройная высокая красавица, наподобие южного кипариса, но совсем не похожа на игрока «Жальгириса». Поэтому для обретения счастья в виде света на кухне мне понадобилась табуретка, которую сделать своими руками возможности не было. То есть я все могу – руками-то… Но не табуретку же! Сидя на унитазном кружке… Поэтому я решительно встала, отряхнула налет хлорки с моей задницы и пошла к соседям. Выйдя в общий коридор, я задумалась. Есть у меня такое чрезвычайно редкое в наши дни качество – склонность к размышлению. Другие, может, сразу бы пошли направо или куда подальше, а я стала к потоку сознания прислушиваться. И вдруг интуитивно почувствовала, что стучать нужно в квартиру № 47! Не в № 48, около которой лежал выцветший коврик из ванной, и не в № 50, где вообще ничего не лежало, а в квартиру, где живут люди нравственно чистые и наверняка приятные. Потому что там стояло целых три абсолютно одинаковых велосипеда! Ну, думаю, либо живет там большая семья, все в которой одного роста и цветовых велосипедных предпочтений, либо одинокий большой оригинал-велолюбитель. Открыл дверь мне мужчина в самом расцвете сил и в состоянии сильной задумчивости. И молча стал на меня смотреть. Я, конечно, всегда чудо как хороша, но даже очень красивые люди могут быть чрезвычайно застенчивы и скромны. Тем более, что в момент открывания двери до меня дошло, что одета я несколько оригинально для первого знакомства с велолюбителем. Застиранная черная майка, похожая на мини-платье… очень короткие мужские шорты кислотно-зеленого цвета, совершенно незаметные под майкой… и гриндерсы сорок второго размера на босу ногу по причине забывчивости тапочек (то есть не тапочки стали меня забывать, а я – тапочки… при переезде). Так стоим мы, стало быть, и смотрим друг на друга. Он – в легком шоке от чудесного видения в 16.00 субботнего дня, а я – от скромности. Потом сосед опомнился и начал диалог: – Ну?… – Я, ваша новая соседка!! Здравствуйте!!! – Спасибо, я хорошо слышу. – Понимаете, сама я не местная, но у меня есть родственники в Москве. – Что ж, поздравляю вас с этим замечательным фактом, – сказал сосед и замолчал. У меня появилось ощущение, что разговор идет не в том направлении. Вяло он как-то идет. Так можно табуретку не дождаться до глубокой ночи! Я решила намекнуть соседу, что мне нужна помощь… – Понимаете, я совершенно одна, в пустой квартире, без света, – жалобно затрясла я подбородком. Сосед побледнел, и дверь немного прикрыл. – Табуретку бы мне, – втиснулась я грудью в дверную щель. – И все?! – Ну да. Лампочку вкрутить в комнате! Дверь молча закрылась, и я осталась в коридоре, один на один с велосипедами и горькими мыслями о человеческом равнодушии. Правда, через минуту сосед табуретку мне все же выдал и пожелал удачи с электричеством. Через час до меня дошло, что даже с табуреткой света мне не добыть. Аккуратно прикрутить провода к патрону для лампочки – дело для профессиональных самоубийц. Надо было вызывать электрика. Ну и сантехника тоже. Я было подумала, чтобы использовать соседа как мужчину, но вспомнила его бледность и нервозность… Словом, беру я табуретку, прижимаю к своей девичьей трепетной груди и снова иду к соседу. А когда этот отважный мужчина открывает мне дверь, ошарашиваю его вопросом: – …где бы мне добыть электрика и сантехника? Соседа лицо сразу просветлилось, он доброжелательно и разумно говорит: – Это вам надо к диспетчеру обратиться, – и уже тянет ручонки за табуреткой. Но про диспетчера я и сама догадалась, чай не из глухой тайги выбежала, все-таки из культурного поволжского центра в Москву приехала. И если у меня нет собственной табуретки, это еще не значит, что я полная дура! Примерно это я и высказала соседу невербальным образом. То есть еще крепче табуретку к груди прижала и на шаг от него отошла. – А куда мне к этому диспетчеру идти? – сурово сдвинув брови, спрашиваю я мужчину. – Знаете что… вы не ходите никуда – они сами к вам придут, – нетерпеливо говорит он, пытаясь вернуть свое имущество. – Кто придет? Диспетчеры?!. Ну, вы скажете… а можно им от вас позвонить? Потому что у меня телефона тоже нет в квартире, – говорю я, не отдавая ему табуретку. Я прямо чувствую, как она мне необходима для продолжения конструктивного диалога. – Нет, диспетчер направит к вам электрика и сантехника по заявке, – мужчина по-прежнему не пускает меня в квартиру, смирившись даже с потерей табуретки. Из-за этого мне кажется, что он – маньяк, да и вообще моя нервная система дает сбой. – Скажите, пожалуйста, – говорю я тихо и вкрадчиво, глядя в подбородок сумасшедшему соседу-маньяку, – а как диспетчер узнает о моей заявке? Телепатически, да? – На вашем месте, – начинает дергаться подбородок, – я бы пошел в лифт и все ему сказал! Тут я решаюсь поднять глаза и столбенею: лицо соседа багрового цвета и перекошено. У меня возникает смутная догадка, что отнюдь не радость перекосила собеседника. Но, даже каменея от ужаса, я не убегаю с малодушным визгом прочь: – А какому именно лифту мне надо ВСЕ сказать? Обычному или грузовому? И как именно к нему обратиться, чтобы он без искажений передал мои слова диспетчеру?! В какое место вы обычно шепчете лифту ваши пожелания, а?! – Знаете, девушка… – За спиной соседа из ниоткуда появляется женщина с безумным взглядом и руками, с которых капает что-то красное… Я жалею, что ножки у табуретки не сделаны из чугуна. Но отступать уже поздно. Сосед поворачивается и подчеркнуто спокойно говорит своей напарнице: – Девушке нужен мужчина… для электричества и воды… я предлагаю ей пойти в лифт, а она не хочет… – Ну так пойди с ней, – доброжелательно улыбаясь и держа окровавленные руки на весу, отвечает ему женщина-маньяк. – Я в лифт не пойду, – громко отказываюсь я, и последние годы жизни калейдоскопом крутятся у меня в голове. – Вы знаете – совершенно напрасно! У нас весь подъезд так делает, – женщина облизывает губы, и я понимаю – почему мне сдали большую двухкомнатную квартиру всего за 100 у.е. в месяц. Стало быть, это специальный дом для заселения бывшими пациентами Кащенко. И лифт у них разговаривает, и мусоропровод, видимо, песни поет. – Вы просто к панельке с кнопочками наклонитесь и закажите себе… кто вам там нужен-то? Только я собралась с силами и приготовилась бросить в них табуретку перед побегом, но в коридоре появилось третье действующее лицо – дочь этой славной соседской пары. Улыбчивая мамаша, по-прежнему тряся кровавыми руками, рассказала, что я, мол, девушка не местная, поэтому идти общаться тет-а-тет с подъездными достопримечательностями отказываюсь. Так же я почему-то не хочу их семью в качестве сопровождения. Дочь маньяков задумалась и спросила: – А вы что, раньше никогда лифтом не пользовались? – Отчего же, в нашей деревне лифт в каждом доме есть. Только мы с ними не разговариваем! И мусоропровод у нас не поет! Семья маньяков онемела и озадаченно уставилась на меня. – Ага! – подумала я, – съели! – А у нас поет? – тихо спросила девушка у мамаши. – Не знаю, чего-то я не слышала, – прошептала та, вытирая пот со лба кровавой рукой. Девушка повернулась ко мне, неестественно улыбаясь: – Вы все-таки это… ну… попробуйте вызвать диспетчера… там на панельке кнопка такая… на ней написано – диспетчер… может вам хотя бы он поможет… диспетчер… – И девушка, резко выхватив у меня табуретку, быстро захлопнула дверь. Я бы разрыдалась от счастья, если бы грудь мою в этот момент не стискивал тесный бюстгальтер. ДА ОНИ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ!!! Да они не маньяки, оказывается! Ха! Кнопочка! В лифте! Вызов диспетчера, не отходя от личного унитаза! Боже мой, до чего дошел прогресс! До невиданных чудес!!! С этого момента я решила дружить с соседями и добилась-таки своего, хотя еще несколько дней они упорно избегали меня и даже ходили пешком на тринадцатый этаж. ВСЕ СТАРУШКИ ДУМАЮТ ОБ ЭТОМ Воскресение бабушки Моя бабушка обожает воскресать неожиданно. Вот уже и водка для поминок закуплена, и жилплощадь поделена согласно степени родства, и престарелые родственницы уже передрались из-за бабулиных одеялок («одеялки – чиста шерсть!»)… А тут она возьми и встань со смертного одра! Мол, хрен вам, а не одеялки мои! Родственницы сразу до следующего бабушкиного помирания из дома выгоняются, а с нашей семьей бабушка начинает активно ссориться. Больше всех достается конечно же папе – сначала как сыну, потом – как единственному сыну, и напоследок – как главе семьи и отцу единственной бабушкиной внучки. Бабушка так прямо и кричит папе: – У тебя дочь растет, а ты!.. У тебя же никакой ответственности и сознательности! Ну и что, что я умирать собралась? Это еще не повод выбрасывать мои старые валенки! Мои чудесные старые валенки! Папа пытается оправдываться, но против воскресшей бабушки даже Годзилла – младенец. У бабули за время лежания и бездействия вырабатывается страшное количество разрушительной энергии. При этом все понимают, что дырявые старые валенки бабушке особо не жаль, она их все равно не носила. Они только высокохудожественно на трубе в ванной висели и воздух облагораживали. Даже когда мы у бабушки ремонт сделали, она первым делом в новую ванную свои чудесно пахнущие валенки принесла и на трубу повесила. А за блестящие сушилки для полотенец она тазик запихала. Весьма основательно – так что даже папа его обратно не смог вытащить. Так и висит старый облупленный тазик на видном месте – в новой бабушкиной ванной. И вот, когда бабушка в очередной раз умирать собралась, она всю родню торжественно об этом оповестила и у смертного одра собрала. Чтобы, значит, со всеми попрощаться и последнюю волю объявить. Хотя бабушка этот фокус регулярно проделывает – то умирает, то воскресает, но родственники все еще, как говорят у нас в школе – «ведутся». Повелись они и в этом году. Бабушкина двоюродная сестра очень надеялась на то, что бабушка ей свой ковер завещает. Поэтому примчалась первая. И ладно бы ковер был стоящий или какой-нибудь особенно редкий – нет, обычный вытертый шерстяной коврик «пылтара на два» метра, как говорит бабуля. Однако, когда бабушка этот ковер из другого города везла сорок лет назад, она его неосторожно сестре пообещала подарить на свадьбу. Сестра, у которой в то время не то что ковра и тазика – даже плохоньких зимних сапог не было, от радости решила выйти замуж сразу после школы. Но наша старушка и тогда всех проворней была. Пока сестра себе из тюлевых занавесок фату шила, бабушка уже упорхнула на БАМ вместе с новым мужем и всем приданным, включая ковер. Через несколько лет бабушка заработала «северную» пенсию и вернулась в родной город. Двоюродная сестра к тому времени уже обзавелась вторым мужем, стенкой с хрусталем и люстрой с подвесками. А ковров – тех вообще было по две штуки в каждой комнате! Но так велика была жажда обладания именно бабушкиным подарком, что сестра сразу свое законное имущество затребовала. Бабушка на свадьбе не гуляла и потому свое обещание легко забрала назад. Она, понимаете ли, «как дура таскала ковер по всей России несколько лет не для того, чтобы сразу его подарить!» Года через два они все же помирились и сошлись на том, что ковер будет посмертным подарком. Поэтому бабушкина сестра на очередной «последний звонок» первая откликается и на всякий случай всегда с собой веревку привозит (чтобы коврик спеленать). Родни у нас много, все – горластые, деревенские, и многолетняя жизнь в городе их совершенно не испортила. Приезжают со своей водкой и банками соленых огурцов, рассаживаются на кухне и начинают молодость вспоминать. Я думаю, что именно из-за их огненного темперамента бабушка и оживает. Потому что совершенно невозможно помереть в квартире, где двадцать человек весело пьют водку, поют на разные голоса «Ехали цыгане», а какая-нибудь дальняя племянница уже жарит на всю ораву картошку на топленом масле. Мама моя в проводах бабушки участия не принимает, потому что с папиной родней общаться не любит. У нее от громких песен сразу мигрень начинается, которую ей водкой предлагают лечить. Да и вид папы, на гармошке родственникам подыгрывающего, тоже маму никак не веселит. Она что-то бормочет про школу джазового вокала и «наносную папину интеллигентность», бледнеет и домой убегает. Я же всегда к хору присоединяюсь – потому что все это жутко весело! Я даже, помнится, в первом классе про бабушкины похороны сочинение написала. На тему – «Самый веселый день в этом году». Учительница как начала зачитывать его перед классом – побледнела вся и за голову начала хвататься, прямо, как мама. И родителей потом в школу вызвала. Конечно, пошел только папа, а мама голову тряпочкой завязала и в комнату дверь закрыла – подальше от такой ужасной дочери. Папа как сочинение прочел – так и начал хохотать! И сказал учительнице, что все написанное – правда. И ему, например, кажется, что у меня вообще литературный талант! После этого никто моего папу больше в школу не вызывает, хотя сам он – совсем не против поговорить о моих талантах, потрясающих даже завучей. Конечно, дело совсем не в моем таланте, а в нашей веселой родне, которая так охотно к помирающей бабушке приезжает. Вот и в этом году все опять собрались, кроме дяди Кры. Говорят, его уже неделю из запоя выводят, так что ему никак на бабушкиных проводах повеселиться не получится. По случайному совпадению дядя недавно соседа по гаражу хоронил. Дядя Юра у нас очень ответственный и серьезный человек. Он считает, что такое важное дело, как поминки, никак за один день охватить нельзя. Если умер человек хороший, то говорить про него нужно долго и много – пока все его лучшие качества не вспомнишь. Вот дядя и договорился. Через две недели пришлось дядю Юру в гаражах разыскивать и домой выводить. Сам он уже ничего не помнил – ни по какому поводу все так долго разговаривали, ни место своего постоянного проживания, и даже на свое сорокалетнее имя не отзывался. В общем, в этот раз было тоже очень весело бабушку хоронить. Только потом бабушка очень уж разошлась и сильно кричала, что «если приехали с ней прощаться, то нечего было всю самогонку из шкафа выпивать!» Зато, когда бабушка всех разогнала и накричалась с балкона вслед гостям – «Я вас еще всех переживу!», она решила себе настроение поднять. Взяла свою пенсию и поехала в самый большой магазин. Там она купила себе новый розовый халат в рюшечках и цветочках и новое нижнее белье. Конечно, халатов у бабушки уже больше сорока, но разве можно обойтись без розового с рюшечками?! В этом халате и в тапочках в тон наша воскресшая бабуля стала ежедневно выходить к подъезду и задумчиво там стоять. Эта акция носила кодовое название «выброс мусора», но на самом деле цель у бабушки была совсем другая. Сосед Коля этажом ниже должен был стать очередной жертвой. Через неделю сосед уже синхронно выбегал с мусором, называл бабушку «наша королева» и ходил с ней на рынок запасать овощи на зиму. Через месяц бабушка перестала приезжать кормить нас по субботам котлетками и стала все чаще начинать фразу словами «а вот мы с Колей…» Мама ехидно говорила, ставя перед нами тарелки с тушеной капустой и вареной брокколи: – Коля-то, наверное, поправился… Но вы не переживайте… Скоро у него повысится уровень холестерина от котлеток и пирожков и появится одышка… Потом начнутся перебои в сердце от бабушкиной активности и требовательного характера… – Ну и пусть! Я тоже согласен на холестерин, цирроз печени и перебои! – стонал папа, лишенный пирожков и котлеток. – Я хочу умереть счастливым и сытым! Мне ни к чему здоровый цвет лица, если он от вареной морковки! Но пока бабушка пекла пирожки с мясом исключительно для Коли, а тот прибивал ей полочки, вешал занавески и каждую неделю двигал мебель. Мы же – худели, бледнели и питались жидковатыми супами-пюре и вареными кальмарами. И когда бабуля приехала к нам с судочками и кастрюльками утром в субботу, папа ахнул: – Коля умер?! Бабушка сурово сжала губы, распаковывая судочки с умопомрачительным запахом мяса по-бургундски, и сказала: – Не знаю я никакого Коли… – и, выдержав трагическую паузу, грохнула кастрюлькой об стол – ОН ЕЛ МОИ ПИРОЖКИ! МОИ ЭКЛЕРЫ! МОИ ЗАПЕКАНКИ! И ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ БЫЛ ЖЕНАТ!! Папа застыл с пирожком во рту и неуверенно пробормотал: – Зато у тебя полочки остались… А бабушка, задумчиво присев на краешек стула, сказала: – Все-таки какие мужчины сволочи! Даже не сказал, что квартира не его… А я столько муки извела, не говоря уже о начинке. Ну, ничего, зато я ему на прощанье такие пирожки напекла! С пургеном! – мстительно сказала бабушка. – Он меня долго помнить будет! Тут на кухню зашла проснувшаяся от нашего хохота мама и сказала: – Ну, вы даете… С утра – мясо жрете, это ж чистый холестерин! – и взяла пирожок побольше. А я ела и гордилась – какая у нас веселая и дружная семья все-таки. Тефтельки для Карлсона Ежегодно в свой день варенья я подскуливала, подражая Малышу из мультика: «А собаку-то мне не подарили-и-и-и-и-и-и…» На что мама в очередной раз стращала меня ужасами проживания с собакой. Щенки, по ее словам, это «жуткие существа, которые постоянно писают на ковры, скулят по ночам, заражают всю семью гельминтами и загрызают тебя во сне». Я предлагала маме компромисс – купить карликовую таксу, закрывать ее в моей комнате на ночь и не бояться коварного нападения. Но мама могла раскопать про любое животное такие сведения, что даже хомячки казались жуткими отвратительными людоедами. Поэтому, когда в очередной раз я завела свою песню об отсутствии в моей юной жизни тепла и участия, папа вскричал: «О! Боже!», – и убежал из квартиры. Вернулся он не сразу, дня через два, но не один. Вытащив из-за пазухи коричневое сплющенное существо, он нетвердым голосом спросил: «Ты хотела собаку?» Так называемая «собака» мало того, что была непонятного происхождения (шили ее из остатков Чебурашки, судя по всему), так еще и телосложение у нее было странное. Как будто собаку положили на бок и приплюснули пятью ящиками с апельсинами. Глаза у щенка были мутно-голубые, а хвост с первого и до последнего дня заваливался набок. Папа вручил мне подарок и ушел отдыхать после изнурительных поисков. А я стала ходить по квартире кругами, выбирая собаке имя. Тузик или Шарик отпали сразу, как пошлые и несовременные. Вольдемар или, скажем, Альдебаран тоже не подошли. Альдебаран с кривым хвостом, это несерьезно, и собака могла вырасти закомплексованной и нервной. Пока я решала жизненно важный вопрос, как назвать собаку, папа уже отдохнул и вышел на кухню. – Папа, – решительно сказала я, – ты должен мне помочь. – Дочка! – проникновенно воскликнул папа, доставая из холодильника мясной фарш и нетвердой рукой кидая его в миску, – все что угодно! Для родной-то дочери! Ведь ты моя надежда и опора в старости! У меня выпадут зубы, я стану лысым и некрасивым, меня позабудут женщины и профсоюз. А дочь – она всегда придет и сварит кашу. Ты ведь сваришь мне кашу, когда я останусь без зубов, а, дочь? – Папа! – твердо сказала я. – Я вставлю тебе все зубы. В два ряда. Только помоги мне выбрать имя для собаки. Руки папы задрожали и яйцо, вбиваемое им в фарш, упало мимо миски. Неуверенный вопрос папы – какая, мол, еще собака? – поставил меня в тупик. Пришлось принести щенка и предъявить как вещественное доказательство. – Это я тебе подарил?! – Папа нервно мешал фарш с яйцом правой рукой, левой вытирая холодный пот и подсаливая стол около миски. Когда папа окончательно поверил в то, что это его подарок, он оторвался от фарша, уже принявшего в себя перец, и задумался. – Ну, если ты против простого народного имени Жучки или Шарика… Давай назовем его благородно и просто – Лобзик. – А что это значит? – Так всегда называют собак, чье происхождение туманно, но – по всем признакам – благородно. Спустя много лет, когда от Лобзика не осталось даже хвостика, я узнала тайну этого имени. Лобзик – это такой инструмент для выпиливания по дереву. Папа был прав – просто и благородно. Папа всегда оказывался прав, даже когда пересаливал тефтельки. А тефтельки для Карлсона, которые в нашей семье умел готовить только отец, сильно отличаются от бабушкиных ежиков, тефтелек мамы и остальных вариаций на эту тему с добавлением лишних продуктов. Чтобы тефтельки были правильные – в них не надо добавлять хлеб, манку, лук, чеснок, рис и прочие ненужные ингредиенты. Все это профанация хорошей идеи и экономичный подход к блюду. Фарш для тефтелек берем говяжий и капельку свиного, перекручиваем два раза, добавляем соль, перец черный молотый, одно яйцо на пол кило мяса, чайную ложку водки для сочности – и все вымешиваем до гладкой массы. Фарш отстает от рук и становится блестящим и аппетитным. Теперь важно найти бабушкину чугунную сковородку с толстым дном, нагреть ее до состояния мгновенного испарения случайно падающих капелек воды и налить немного масла без запаха. Все, можно делать маленькие тефтельки и опускать их на сковородку, где они закоричневеют и подрумянятся со всех сторон, а внутри останутся сочными и светлыми. Хитрость первая – не портить рецепт лишними добавками. Хитрость вторая – водка! Она придает мясу неповторимую сочность. Третий пункт – вымешивать фарш надо руками, иначе не заметить момента отставания его от ладошек, а это важно. И размеры тефтелек не должно быть больше шарика для пинг-понга. Тогда они будут те самые – карлсоновые. Тефтельки можно есть, можно украшать ими пирамидки из кубиков, можно хранить про запас для голодных детей (часа два-три). И – никакого кетчупа! Бабушка и БАМ В биографии моей бабушки есть славная страница. Она у меня строила БАМ. Ну, не весь, конечно, а только байкальскую его часть. Нет, бабушка у меня не строитель и даже не фанатка БАМа. Просто у нее была привычка периодически выходить замуж. И кандидаты были – один другого достойней. Первый неосмотрительно ушел в армию в разгар медового месяца, так что пришлось бабушке срочно искать ему замену. Второй муж (это я считаю только официальных!) любил бабушку до смерти. В буквальном смысле этого не очень приятного слова. От большой любви он неоднократно пытался ее с балкона бросать, травить, душить и зарезать кухонным ножиком. Шекспир бы такого точно не написал, потому что фантазией был скуден. Монологи о любви в исполнении мужа, одной рукой пихающего бабушку с пятого этажа, другой заботливо держащего ее за волосы (чтобы не упала) восторгали даже милиционеров. Только недюжинным актерским талантом второго мужа можно объяснить бабушкино намерение жить с ним дальше и родить ему ребенка. Потом, правда, талант угас, и монологи потускнели. И прозревшая бабушка решила делать ноги. Нет, не на БАМ, как подумали вы. БАМ еще далеко. Ноги бежали к третьему мужу. Но второй обиделся (а кто бы не обиделся?) и стал бабушку караулить в подворотне с комплектом кухонных ножей. Тут-то его и поймали товарище из правоохранительных органов. И за попытку разрезать бабулино красивое тело на мелкие кусочки упрятали Отелло за решетку. Бабушка, правда, не сильно торжествовала. Все-таки она догадывалась, что потом его выпустят (но это совсем другая история, зато БАМ в нашем рассказе становится все ближе!). И тут третий муж, который пока еще был в состоянии развода, сказал: «А давай-ка, мы, милая, поможем родине. А нам за это жилье будет и куча кедровых орешков». И когда бабушка сравнила домик на берегу Байкала с бараком, где жила всю сознательную жизнь… а тут еще кедровые орешки, копченый омуль и любимый мужчина без бывшей жены, которая бабушке половину волос уже повыдергивала… Опять же – Китай рядом, где умопомрачительной красоты халаты и покрывала с райскими птицами. Вопрос был решен в одночасье. Все отъезду знойной бабушки обрадовались, потому что хлопот с ней было двум ее дочерям послешкольного возраста – не счесть! Пока они бабушку от очередного ревнивого ухажера спасали, у них личная жизнь никак не налаживалась. А когда бабушка уехала – половина тетенек барака (не говоря уже об ее собственных дочерях) – сразу замуж вышли. В том числе и за бабушкиных бывших воздыхателей, которые по привычке на общую кухню заглядывали… Словом, наступил мир во всем мире и всеобщее счастье, как при коммунизме. А бабушка в это время всех знакомых письмами с фотографиями забрасывала: она – на берегу, на катере, около дома, с кедровыми орешками, в китайском халате на китайском покрывале с розами и драконами… А потом родилась я. И в нас тут же полетели посылки с китайскими вещами, которые в ту пору покруче всяких других были. С тех пор на почте нашу семью дружно ненавидели. Потому как посылки нам приходили часто, а уведомления мы все время теряли и документы приносить забывали. Но зато предусмотрительная бабушка одновременно с посылкой всегда писала письмо с точным перечнем посланного. Чтобы нас не ограбили. И каждый раз, когда мы вскрывали на почте посылку и предъявляли опись богатств, почтовые работники стонали от зависти. Потому что мы выгружали на почтовый ободранный прилавок нездешние красивые (исключительно красные) вещи, пересыпанные кедровыми орешками. Бабушка долгое время считала, что я родилась такой же кареглазой брюнеткой, как и вся наша родня. Поэтому покупала в подарок только красное. Потому что когда-то в молодости бабушка усвоила, что брюнеткам надо носить красное и черное, а блондинкам – белое и голубое. Мама ей в каждом благодарственном письме намекала, что китайцы наверняка уже научились красить ткани в разные цвета. А внучка который год ходит во всем красном. Над ней уже смеются. «Сильно смеются, над твоей внучкой, мама!» – писала моя мама своей маме. Но бабушка не сдавалась. Потому что слово «блондинка» для бабушки означало определение моей неземной красоты. К цвету волос она это даже не относила. А потом бабушка вдруг захотела откормить меня на свежем байкальском воздухе орешками и строганиной. И велела родителям привезти меня на лето. Родители очень обрадовались и в возрасте года повезли ребенка через всю страну на поезде. Меня, привыкшую к манной каше в семь утра и мытью попы после каждого горшка. Поэтому маме пришлось срочно подружиться с поварами, бригадиром поезда и проводницами, чтобы кормить меня жидкой кашей без комков и мыть попу прямо в командирском душе. Когда мы приехали, бабушка затискала меня до смерти и закормила до поноса. А когда она научилась со мной правильно обращаться, родители уехали, забыв оставить мой синий горшок. Наверное, они заполнили его кедровыми орешками и ели их, печально глядя в окно. И скучали по мне. А потом лето кончилось, но родители за мной не вернулись. Я осталась на Байкале еще на год – есть орешки и маринованный папоротник, гулять с лосями и кататься на катере с бабушкой. Много поющих бабулек в одной деревне Я с детства люблю музыку. Если бы я была лошадью, то на звук марша реагировала бы диким ржанием и метанием в строю. От восторга. Но я не лошадь. И даже не Дениска Кораблев, который пел так, что учитель падал на рояль и плакал от счастья. Когда я про свою судьбу в музыке думала, сразу хотела уехать в деревню. К прабабушке, которая жила в домике напротив колонки. И когда вечером все бабки приходили с ведрами за водой, они ставили ведра в очередь около колонки, а сами садились семечки грызть на нашу завалинку. Меня, как не доросшую до разговоров, отгоняли на приступочку возле крыльца и эксплуатировали раз в полчаса. Мне нужно было веником сметать шелуху и выбрасывать мусор. Но я не протестовала, потому что за это мне можно было семечки прямо во рту грызть и слушать все деревенские новости за день. И я прямо дышать забывала, когда все это слушала: «А тракторист-то наш Коля-Чебурашка свою Любку за космы вчерась оттаскал! Да так, что она два дня голову не моет… ой, как он ее об приступку колошматил! А он потом напился и заснул в сарае – так Любка его батогом-то и приложила. Два ребра сломала – ну, он теперь и не пьет. Целый день». Так я училась жизни. А однажды к прабабушке на постой приехали студентки-филологи с магнитофоном. И стали записывать песни донского казачества. Где ж их еще записывать как не в нашей деревне на реке Хопер? Вся шумная родня, которой не меньше полдеревни было, страшно загордилась и стала к бабушке ходить песни петь. Она их пыталась выгнать: – Девки! – кричала прабабушка своим восьмидесятилетним сестрам и дочерям. – Совесть у вас где?! Скока можно хлыстаться ко мне? Вам на своих сотках сорняки полоть надыть, а вы все подолами трясете по деревне! Но «девки» все равно ходили к нам «кажный вечер» и нетерпеливо ждали своей очереди петь в микрофон. На десятый день все песни кончились. Остались только похабные частушки, которые бабки тоже спели, дробно топоча запыленными пятками по чистым прабабушкиным половицам и выталкивая друг друга грудью в круг. Застенчивые девушки-филологи валялись под столом с кружевной скатеркой и нервно икали. Старушки потом долго отпаивали их чаем и откармливали пирожками. Через месяц филологи с магнитофоном, расцеловав всех старушек, уехали на автобусную станцию, прижимая к груди кулечки с пирожками и ватрушками. И началась в деревне вроде бы прежняя жизнь, но мне она была уже не по вкусу. Тут я и решила тряхнуть старушками. Вечером над лавочкой висело объявление – «ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ! Сегодня будет концерт! Песни, частушки и Алла Пугачева! Исполняю я!» Восторгу старушек не было предела. Все лучшие места были заняты задолго до начала концерта (сразу после возвращения стада). Сильно хлопали мне после номера с шалью. Поясняю. На плечи накидывается шаль из кружевной накидки для подушек, выступающий становится в пол-оборота к публике и, отстукивая ритм ногой, начинает громко петь очень-очень грустную песню. Песня про казачку, которую мама долго не пускала гулять с ребятами, чтобы она не забеременела, а потом сосватала за старого-старого мужа. И теперь казачка грустит и хочет утопиться (в это время поющий голосит как можно громче, отвернувшись от зрителей и шалью вытирая потоки слез). Но в этот трагический момент молодая казачка откуда-то понимает, что скоро родит (откуда? и к чему такая срочность?). Конец песни загадочен – казачка все-таки умерла, с мужем вообще непонятно что стало, а влюбленный в нее парень молодой (неизвестно откуда появившийся к четвертому куплету) утопился с горя. К концу песни я, жалея всех умерших, сильно голосила и качалась, размахивая шалью. Старушки млели и шептали – «ну, чисто Алла Пугачева!». Тут я поняла, что пора менять репертуар и без перерыва начала петь «…ледяной горою айсберг из тумана выползает…» Несмотря на то что все песни Аллы Борисовны я пела на одну заунывную мелодию и с подвываниями, старушки скинулись по 20 копеек мне на пряники и долго еще хвалили меня за талант. Концерты шли ежедневно из-за жесткого гастрольного графика. Скоро меня должны были увезти, и я торопилась. К концу недели в карманах моей куртки скопилось мелочи на половину велосипеда. А мой репертуар пополнился еще десятком похабных частушек. Я прижал ее к осине, У ней стали губки сини. Я прижал ее, притиснул… Сам не стал, ребятам свистнул. Когда мама приехала забирать меня из деревни, чтобы отмыть перед школой, я больше не интересовалась воровством яблок, рогатками и самокрутками. Я хотела только одного. ПЕТЬ!!! После третьей же песни мама сдалась. Она отвела меня в музыкальную школу. Где мне предложили спеть что-нибудь «для знакомства с моим голосом». Я решила начать с веселого. С частушек. На следующее лето меня почему-то отправили не в деревню, а в Брянск, куда переехала моя бабуля с Байкала. Брянские аккордеоны После того, как я потрясла окружающих своими талантами в первом классе общеобразовательной школы, нужно было решать вопрос о смысле жизни. Уже наступил июнь, дневник с пятерками лежал в столе, а я все еще не прославилась. Год жизни прошел впустую! В музыкальную школу меня не приняли. Знакомыми родственникам мама печально говорила: – Мне кажется, пение – не ее стезя… – Но она же талантливая девочка! – удивлялись коллеги и родственники. – Да, но музыкальной школе ее своеобразный талант не подошел. Я немного гордилась, что у меня куча талантов, и все пыталась выяснить – какие именно мне нужно развить для славы. Мама горестно сдвигала брови и патетически вскрикивала: – Тебе что – районной славы не хватает?! Ты хочешь, чтобы на меня весь город пальцем показывал?! Но я не хотела известности даже городского масштаба. Я замахнулась на мировую славу! Я хотела, чтобы даже на самолетах Аэрофлота были мои портреты. Киркорова с его самолетом тогда еще никто не видел, так что реклама в небе первоначально была исключительно моей детской мечтой. В течение года я посетила (по разу) все кружки нашего района и остановилась на драмкружке, кружке по фото, гимнастике, хоровом пении в местном ДК и спортивных танцах. Но пока я занималась кружковым анализом – как-то неожиданно учебный год закончился. И все разъехались на каникулы. От нечего делать мы с соседом стали шить парашют из простыни, чтобы сигануть с крыши нашего дома. В разгар спора о пропитке парашюта крахмалом для формы, приехала мама с билетами в Брянск. Другой конец света прямо -таки! Хотя нам, жившим на Байкале, брянские леса не страшны. И мы поехали. С коврами в коридоре вагона и в купе. – Как белые люди, – говорила мама удовлетворенно. Ели в вагоне ресторане! Но, если честно, очень хотелось яиц вкрутую и жареной курицы. Что же это за поезд с коврами и без яиц? Проводник приносил чай в подстаканниках, которые позвякивали всю ночь. А на верхней полке были накрахмаленные занавески и бортик от падения. От этого мечта увидеть самолет с портретом потускнела и трансформировалась в другую. Чтобы всю жизнь быть великим кем-то там и ездить в поездах по ночам под звон подстаканников. И сидеть, смотреть в окно очень задумчиво. И курить сигарету в черном мундштуке. А в это время решать сложную проблему. Как будто меня любят сразу трое. И все – просто безумно. И если кому отказать, то – сразу – все! Потому что я знаменитая и красивая до умопомрачения. И очень умная. А все, кто в меня влюбляется, сразу непременно глупеют от страсти и слез. А я люблю высокой и нереальной любовью кого-то другого, но ОН никогда об этом не узнает. Потому что ОН был отважным путешественником по белым пятнам. И пропал. Теперь я отказалась от всех и всего, оставила только мундштук, ЕГО фотографию и деньги, чтобы всю жизнь проводить в поездках. А слава и любовь теперь не для меня. Я всегда молчу и улыбаюсь, отказываясь от славы и салютов в мою честь. Но меня все равно знает весь мир и восхищается моим мужеством. А потом вдруг путешественник найдется. И все ликуют, а друзья ему рассказывают о моей удивительной любви. В общем – все хорошо. В старости. Момент нашего воссоединения я переживала, заливаясь слезами на верхней полке. Мне было очень жаль, что пришлось полжизни потратить на ожидание любви и отказ от славы, но это было обязательное условие настоящей любви. Хотя, утешала я себя, шмыгая в подушку, сорок лет – не такая уж глубокая старость. Мы еще можем несколько лет быть счастливы с героем-путешественником! А еще хорошо бы он отморозил руку и не мог писать, например. И тогда бы я писала за него обо всех его приключениях. Потому что я еще и знаменитая писательница. А потом мы приехали в Брянск. Бабушка, которая бросила Байкал, потому что «понимаете, омуль и орешки конечно же хорошо, но свой коэффициент мы отработали, и хочется в среднюю полосу!», жила здесь уже два года. Бабуля перед отъездом скупила все китайские покрывала и халаты с драконами и меняла наряды каждый день. Поэтому местные соседки (про их мужей я промолчу) до сих пор были потрясены ее красотой. Первым делом меня провели по окрестным пенсионеркам, показав мою упитанность и «ум в глазах». Потом отвели в ближайший парк, где я до тошноты каталась на машинках и аттракционе «ромашка». Два потрясения было в Брянске: здесь продавалось все! Даже бананы и пастила! И монпансье в жестянках! Во всех магазинах! Просто так! А сметана была в маленьких стеклянных баночках, куда не лезла столовая ложка. И второе невероятное – в каждом районе был большой парк с аттракционами, и это кроме общегородского, который почему-то все называли «Соловьи». Через неделю я укаталась на машинках и «Ромашке» до омерзения. Я ненавидела парки, аттракционы и пастилу. Я не ела бананы и не ходила кормить лебедей. Я тупо лежала на балконе и читала книжки. Моя очень подвижная бабушка решила, что я больна и меня надо срочно развлечь. И она пригласила свою подругу Женю. Женя пришла с аккордеоном на плече и бодро хлопнула меня по плечу. В тот момент я заново полюбила свою бабушку, оценив ее по достоинству. Ведь моя бабуля не носила, как Женя, цветные бриджи до щиколотки, не стриглась сама в ванной до состояния ощипанного цыпленка, не красилась хной в ярко-рыжий цвет с подтеками за ушами и не курила, закинув ногу на ногу. Но почему-то они дружили. – Женя, – радостно сказала бабуля, – как узнала, что тебя в музыкалку не взяли, сразу возмутилась. – Да! – стукнула кулаком Женя, – я и говорю – нет неталантливых детей! Все достойны лабать на роялях! – Ну, в общем-то, и не очень хотелось, – подала я голос, поняв куда клонят старушки. – Нет, милочка! Мы не будем терять время зря и докажем этим кабалевским, что у тебя талант! – Нет у меня таланта! У меня голова болит… я бананов хочу… Мне в книжный надо… Нам на все каникулы математику задали! 200 задачек!!! – Я судорожно рвалась из рук Жени на свежий воздух. Но было поздно. Все случилось. План развития таланта у ребенка был прост – в день по песне. Занимаемся месяц – и я сдаю экстерном экзамены за год в музыкальной школе по классу аккордеона. Ибо, аккордеон – это вещь! Это, как рояль, только лучше. Его по всем свадьбам и поминкам с собой можно носить. На нем какие хочешь фронтовые песни можно сыграть! И даже Шопена можно! И кроме рук – ничего не надо. Голова в игре не участвует, поэтому ей можно артистично мотать туда-сюда и петь громко. А в особо трагичных местах нужно прикрывать глаза, морщиться и губы закусывать. Как от невыносимой боли. Что мне Женя и продемонстрировала. Кстати, бабушкой или тетей она себя называть запретила. Сказав, что обидится на меня, а те, на кого она обижается – долго не живут. Пока Женя пела, я мотала головой, кусала губы и морщилась. Было невыносимо. Потом меня стали учить песне «Синий платочек». Теперь морщилась и плакала бабушка. Когда Женя уходила, она пообещала, что я ее страшно полюблю вскоре. Потому что ее невозможно не любить – нельзя же быть равнодушной к человеку, который воспитывает твой талант! А песню «Синий платочек» я до сих пор помню. Хотя в музыкальную школу меня так и не взяли. Не судьба. Мое сентябрьское счастье Самый замечательный месяц на свете – сентябрь. Школа, воротнички белые пришивать, галстуки гладить, гольфы белые с пумпончиками – красота неописуемая. Ложишься спать накануне 1-го сентября, и сердце сладко замирает. Особенно если перед этим никого из класса не видел. И думаешь – чем завтра таким летним будешь хвастаться. Ну, кроме загара, шрама от гвоздя на ноге и ворованных деревенских яблок. А в середине сентября каждое утро тебя будит запах горящих листьев. По дороге в школу мечтается о работе дворника и прекрасных перспективах сжигания громадных лиственных куч до самой старости. А по дороге домой – топтание у догорающих костров, доедание расплющенных в портфеле бутербродов и предвкушение арбузной пирушки. В нашем поволжском городе все знают, что настоящая арбузная вакханалия начинается в сентябре, когда в каждом дворе появляется огромная машина с полосатыми арбузами. Вокруг машин выстраивается много теток, берущих на пробу «по одному арбузику». Потом у всех в доме балконы заваливаются этим счастьем, и каждый вечер на кухонных столах растут горы корок. В тазиках. Арбузы такие огромные, что с балкона их нужно выкатывать, а не приносить. И такие спелые, что не доесть и оставить на ночь – кощунство. И в этот момент к нам приезжает бабушка. На неделю. Как она говорит – «чистить почки», а как мама тихо шепчет – «изводить гостей, тараканов и меня». Но я бабушке радуюсь. Во-первых, она готовит макароны по-флотски так, как я люблю. Она всегда спрашивает меня: «Ну что, отвариваем макарошки с дырками?» – и достает настоящее, ребристые, короткие обрубочки. Мама, если и варит макароны, то всегда – спагетти. А потом кладет туда жареный фарш с луком и заливает все томатной пастой. Это, мол, «спагетти болоньез». Но мы-то с бабушкой понимаем правильную флотскую жизнь! В макаронные дырочки забивается мясо, и есть такое блюдо не отказались бы даже моряки дальнего полярного плавания! А мясо должно быть не жареное, а вареное. Бабушка говорит – это очень важно. Очень. Потому что на флоте сначала варится борщ с большим количеством мяса, а потом половина из него вылавливается и засовывается в мясорубку. Я на флоте не была, но бабушке верю. Пока она жарит лук с морковкой на сливочном масле (самая вкуснотища, хоть мама и говорит, что это вредно для мозга), я кручу мясорубку. Изо всех сил. Так, что кусочки мяса летят на стенки, откуда мы их и собираем. А потом всю эту миску невесомой прокрутки бабушка – ба-бах! На сковородку! В масло! И быстро мешает, другой рукой подбрасывая макароны в дуршлаге (кажется, он так называется?). И тут же она неуловимым движением смешивает мясо с макарошками и – накладывает мне в алюминиевую миску. Это обязательно – чтобы в алюминиевой миске. Мама, если такое видит – громко кричит, что даже собаки уже везде едят из тарелок. И еще – про разные вредные вещества, которые из нагретого алюминия попадают мне прямо в мозг и отравляют его. Но я -то знаю, что на флоте из тарелок не едят, и все должно быть по-настоящему. Мы уминаем это произведение поварского искусства за обе щеки и запиваем компотом из сухофруктов. И нет на свете человека счастливее меня. А однажды в сентябре мама вдруг решила стать виноделом. На даче у подруги неожиданно созрел синий виноград. И никто не знал, куда его деть. Поэтому у нас на балконе появилось шесть ведер с виноградом, книга по изготовлению домашнего вина и мешок сахара. Мама читала книгу две недели. Виноград уже начал портиться и бродить, когда она решилась: – Все! Сегодня мы ставим вино. Если получится – купим летом дачу и высадим виноград. Чем мы хуже французов?! Мы с папой хотели сказать чем – климатом. Но вовремя промолчали. Две двадцатилитровые бутыли стояли в теплой кухне и не проявляли признаков брожения. Мама забеспокоилась и начала звонить знакомым виноделам. Слава богу, не во Францию. Ей посоветовали сделать на горлышках индикатор. Чтобы она знала по бульканью или свисту, что процесс пошел. Но мама же – гений виноделия! Она надела на каждое горлышко по хирургической перчатке. Сначала перчатки висели уныло и неподвижно. И мы уже стали забывать про вино. Даже бутыли перетащили в кладовку, чтобы мама не расстраивалась. И вдруг, однажды утром, она ворвалась на кухню с радостным криком: – Ребята! Левый мизинец распух, а правая ладонь немного подергивается! Мы с папой тревожно переглянулись и уставились на мамины руки в поисках признаков страшной болезни. Но она потащила нас в кладовку наблюдать за распуханием перчаток. А на выходные приехала бабушка. Первые два дня мы суетились, подстраиваясь под ее распорядок дня и привыкая к развешанным на дверях комнат бабулиным халатам. В этот раз она привезла не весь свой гардероб, так что жизненное пространство еще оставалось. В суете все забыли про вино, а ведь процесс брожения не останавливался не на минуту. На третий день бабушка, не подозревая о плохом, пошла в кладовку за банками, где прямо в лицо ей взметнулись гордые перчатки. Истошно крича, бабуля вихрем пронеслась на кухню: – Рука!!! Руки!!! Две руки!!! Папа проглотил спичку, которой задумчиво и расслабленно ковырял в зубах после ужина, а мама уронила на кота вилку. Бабушка кричала, требовала от нас быстрых и разумных мер, а когда все выяснилось, оскорбилась и пожелала покинуть «этот дурдом, где нет места нормальному человеку». Напоследок, правда, тайно и мстительно разрезала ножницами все пальцы у перчаток. Но вино все-таки получилось. Потом мы его долго переливали в бутылки поменьше, разлив половину. Соседи долго морщили нос, когда выходили в общий коридор – пока запах не выветрился. А ведь раньше у нас была репутация хоть и ненормальной, но все-таки весьма умеренно пьющей семьи. Бойкая вдова Бабушка очень за меня переживает. Очень. Так и говорит – это я, мол, из-за тебя вся седая и нервная. А все потому, что я не замужем. Это ненормальное для женщины состояние длится уже долго. Поэтому бабушка проводит со мной беседы. Ходит кругами, когда я сижу себе расслаблено на диване и книжку читаю. Начинает издалека. Вот, мол, все гуляют и веселятся, а я себе глаза порчу. Ослепну – и все. Она мне читать вслух не будет. А мужа нет. Значит, останусь я одна и без помощи. Я бабушке нехотя возражаю, что в мороз -25 и гололед только умом тронутые гуляют по нашему темному району. И веселиться народу не от чего. Во вторник-то вечером. А если я ослепну, так муж меня первый же бросит, украв предварительно все мои ценные вещи. Бабушка негодующе машет руками и начинает топать по комнате. Ради моего замужнего счастья она сгущает краски и плачет по моей загубленной жизни. Со слов бабушки все мужчины – чисто ангелы, которые не ругаются, не пахнут, не храпят, а рождаются на свет, чтобы составить мое счастье. Любой из выбранных мной в мужья, будет мыть мне ноги и пить грязную воду, не морщась, со счастливой улыбкой на лице. А через много лет мы будем сидеть на лавочке, седые и маразматичные, трогательно сложив свои старческие руки. Мне бабушку жаль разочаровывать, но приходится напоминать о ее собственной личной жизни. В которой не было места слезам радости поутру и множественным оргазмам семейными вечерами. Только последний из мужей соответствовал идеалу мужчины, но бабушка очень быстро уморила его своим темпераментом. И теперь эта бойкая вдова учит меня жить?! – Бабуля! – говорю я решительно. – Дай мне почитать учебник по семейному праву и не делай из меня дуру. Ни к чему выходить замуж. Для того, чтобы испортить себе жизнь, есть много других, более простых способов! – Ну, хорошо… – не сдается неугомонная старушка, – тогда заведи любовника. А лучше двух! – Бабушка! Откуда у тебя в твои семьдесят такой порнографический подход к жизни?! – Мужиков много не бывает, – страстно шепчет престарелая сирена, – их как минимум надо трое! – Сколько?!!!! – Ну… буднишный… празднишный… и для денег! Тут я привожу последний безотказный аргумент. Напоминаю, что уже была замужем. Дважды. А третий приберегаю на глубокую старость. Лет на пятьдесят. Бабушка обижается и замолкает. Но ненадолго. Старушка-жаворонок Разные люди любят разное время суток. И это вполне естественно и учеными много раз объяснено – биоритмы и другие сложности. Только ученые не говорят, почему нельзя человека с другими биоритмами называть не нежными птичьими именами – жаворонком или голубем, а вредителем и разрушителем здоровья. У нас семья нормальная. То есть абсолютно, что по сегодняшним условиям практически нереально. У нас даже все встают в одно время. Есть небольшая проблема: сначала в туалет очередь, а потом в ванную. Но это можно пережить. Один раз в день ведь толпимся! Вечером у всех дела, и мы друг друга почти не видим. Так что утром нам в удовольствие за зубными щетками потолкаться. И дружески так подтрунивать над близкими людьми. – Чего это у тебя глазки, как у китайца? – Папа ко мне первый внимание проявляет. А потом вдруг он решает, что нежности с утра недостаточно, и тычет мне в нос помазок с бритвенным кремом. И этим кремом затыкаются все мои дыхательные отверстия, благодаря чему я чихаю в сторону кухни. А из кухни как раз выходит мама с чашкой чая и улыбкой на лице. И тут же покрывается белоснежными ошметками с запахом ментола и камфары. Словом, все по-семейному. Несмотря на крики и недвусмысленные намеки на экзекуцию и кастрацию. Но все это происходит часов в 9 утра, поскольку папа у нас – очень ценный для общества человек и ходит на работу не слишком рано. Мама вообще не работает. Она только тексты пишет. Сценарии для фильмов. И называет это – «мое хобби, которое приносит в семью деньги». А как она сценарий напишет, так начинает договариваться с режиссерами, и мы ее совсем дома не видим. И еда дома сразу переводится, потому что маму режиссеры всячески ублажают и «рвут друг у друга из рук». Это она папе жалуется, когда утром у нее голова болит, потому что очередной режиссер ее устрицами и омарами перекормил. Папа ее всегда жалеет и холодное полотенце ей на лоб перед уходом кладет. А мама в этот день пьет только минералку и по телефону всем говорит, что «она выжата как лимон, и валяется овощем на диване». Мы маму любим и совсем не против ее растительной жизни. Только вот очень надоедают котлеты глубокой заморозки и вареники из пачки. И вот тогда у нас начинается бабушкин период. Когда мама ведет общественно бесполезную жизнь, бабушка, вся в заботах, проявляется только по телефону. – Я в вашу жизнь не лезу, – гордо говорит она, отвергая приглашение приехать в гости. – Я человек независимый! – кричит бабуля, когда мы ей предлагаем вместе с гостями за столом алаверды говорить. К примеру, на чей-нибудь день рождения. – Мне ваших тортов не надо! А подарок я вам авиапочтой вышлю! Между прочим, бабушка нас очень любит и даже скучает, но она человек горный и со своими твердыми принципами. Она всю молодость в Грузии прожила и очень застолья любила. И сейчас любит, но предпочитает их дома собирать. Потому что никому так ее коронные блюда не приготовить, а «стол должен быть столом!». Но мы ее застолий боимся, ведь потом все гости мучаются от обжорства и пьют разные народные средства. Так что наша горная орлица срывается с места только тогда, когда ее сыну и внучке грозит опасность погибнуть голодной смертью. И вот в субботу, в тот момент, когда даже попугаи спят в своей клетке, в нашей двери поворачивается ключ и раздается рев иерихонских труб. – А где мои дорогие голодные потомки?! – на шестьдесят децибел воркует бабушка, бросая сумки с пищей в прихожей прямо на мамины выходные туфли. – Почему никто не встречает меня этим солнечным утром?! – вопит она же, дробно топоча по коридору. Навстречу бабуле из спальни выползает ее ненаглядный сыночек с пятничной щетиной и, не открывая глаз, чмокает маму в макушку, отчаянно пытаясь понять, что в доме происходит. А ее единственная внучка обреченно думает – ах, почему же у нас не многодетная семья?! Но мои родители в молодости оказались не готовы к массовому деторождению, и потому сдерживать натиск соскучившейся старушки приходится одной. Все это происходит, напомню, в субботу! В шесть утра! Потому что бабушка приезжает к нам только на самой первой электричке и никак иначе! Однажды наша горная фурия опоздала на первую субботнюю электричку. Так она в тот день не поехала к нам вообще! – А какой смысл ехать к вечеру? – сказала она по телефону в 11 утра, когда мы проснулись и в панике заметались по квартире, ища бабушку и пищу. Мама называет ее «жаворонок-извращенец» и старается улизнуть куда-нибудь еще в пятницу, сославшись на возможность нервного утреннего припадка. Мы же с папой усаживаемся на кухне, куда бабушка притаскивает сумки с едой, и, не открывая глаз, отвечаем на ее вопросы. Со стороны смотрится как сбор китайских болванчиков. Бабушка, энергично стуча судочками и кастрюльками по столу, тараторит и жестикулирует. Вопросы горошком рассыпаются по полу и стенам кухни, а мы с папой киваем головами и мычим, все убыстряя темп. Мама всегда нам покупает одинаковые пижамы, чтобы долго не выбирать. Поэтому мы сидим как Пат и Паташон в мужских пижамах, сонные и на все согласные, а бабушка радостно и удовлетворенно перемещается в пространстве. Она у нас маленькая и сухонькая, но ее всегда очень много. Получается, что наша квартира заполняется громкой и стремительной саранчой, а мы – на положении колорадских фермеров, не способных побороть это нашествие. Когда вот-вот разразится экологическая катастрофа, папа как главный фермер берет себя в руки и громко кричит: – Мама! Не пора! Ли! Нам! Поесть! – О, боже! – всплескивает она руками и ставит на стол все, что привезла. И мы начинаем есть прямо из судочков и кастрюлек. Это самые счастливые минуты с момента нашей встречи. Готовит бабушка вкуснее, чем повар в «Пекине», а когда мы едим, она замолкает и любуется нашими одухотворенными лицами. Если бы бабуля не вырывала из рук судочки, как только мы доедим пищу, и не бросалась мыть их и складывать обратно в пакетики, было бы совсем хорошо. Но в этом мире нет совершенства, как говорил один умный человек. Поэтому мы с папой только вздыхаем и облизываемся. Потом бабушка пытает нас на предмет нашей худобы и неумытости. Заставляет папу показать ей голову и горестно шепчет: – Совсем как Котовский скоро будешь! Я за папу обижаюсь и начинаю его защищать, доказывая, что лохматее папы только наш сосед с шестого этажа, который три месяца пьет и в парикмахерскую не ходит. Так, в тихих семейных пререканиях, проходит раннее субботнее утро. В полдень, как Золушка на балу, бабушка начинает нервничать и суетится. Она торопится надавать нам впрок полезных советов, снова и снова переспросить – довольны ли мы едой. И ровно в полпервого, как боевой конь, услышавший полковую трубу, бабуля рвется на простор. Удержать ее нельзя ничем, и горе тому, кто на это решится! Судочком ему по глупой голове… Иногда, правда, «сценарий бабушкиной гастроли», как говорит наша мама, меняется. Бабуля, исчерпав все темы для беседы с нами, нервно ищет – какую бы ощутимую пользу принести нашему дому. Польза всегда в одном – надо помыть полы! В начале бабушкиных набегов, когда мама еще выдерживала заряд бодрости по субботам, она пыталась бабушке объяснить, что полы у нас чистые. И кони по ним копытами не ходят, и собаки блох не вычесывают. А легкий налет пыли по углам помогает нам адаптироваться в этом мире. Ведь если вымыть все бактерии из дома хлорной водой, то мы будем болеть и чахнуть. И приводила в пример цыганских детей, полевые цветы и кишечные палочки. Но бабушка на выхватывание из рук тряпки обижалась и уезжала раньше заветного срока, нервно бормоча и стуча кастрюльками в прихожей. А мы с папой бабушке никогда не возражаем, сидим, поджав ноги, пока она расшвыривает микробов шваброй по квартире. Потом бабуля обессиленно валится на диван и шепчет: – Боже, какой бардак! А мы поим ее чаем с малиновыми листочками и обещаем убираться каждый день. И даже мыть кухонные шкафы и не выливать заварку в раковину! Нам все равно, а ей приятно. Лягушка-путешественица Две мечты были у меня – стать Сенкевичем и работать на Мосфильме. Ну с Сенкевичем-то все понятно – бури, шторма, опасности. Попасть на необитаемый остров, плыть на плоту по океану, умирать от жажды, кругосветка с Хейердалом, Антарктида… Зачем нам в космос, если есть куча белых пятен, а Сенкевич – один? Мечталось прийти к нему, загорелому, просоленному и обветренному и сказать: – Я – ваш последователь. Я готова рисковать жизнью не ради славы, а только потому что… После «потому что» был пробел. Не придумывалась та единственная фраза, после которой Сенкевич бросится мне на шею и возьмет с собой. Или, например, Мосфильм. Хожу с хлопушкой, вся такая серьезная и очень ответственная. Весь фильм от меня зависит. Прима нервничает и жмет губы в нестираемой помаде, режиссер бьется головой о декорации, осветители меняют перегоревшие лампы, а процесс стоит. Потому что нет меня с хлопушкой. И тут я захожу и говорю: – Спокойно… все готовы? Серия вторая, эпизод пятый… хлоп! Самый главный человек на Мосфильме. Почему Мосфильм – не знаю. Про Голливуд я тогда толком ничего не знала, а Мосфильм манил огнями, как взлетная полоса. Мои мучительные мечты перед сном выматывали, но остановиться я не могла. Мне хотелось жить настоящей жизнью, о чем я сдуру и написала в школьном сочинении. Получила тройку за полную безыдейность. Красной ручкой внизу приписали – «настоящая жизнь – в труде на благо общества, а не в пустых мечтах о красивой жизни». Я обиделась. И стала мечтать третью мечту – чтобы быть, как Чехов. Умной, желчной и – чтобы мои пьесы нарасхват во МХАТе. Мама схватилась за голову и рассказала биографию Чехова – как пьесы никуда не брали, рассказы критиковали, а сам он медленно угасал в чахоточном кашле. Четвертую мечту выдумывать было уже глупо и поздно. И я решила прожить остаток лет скромно, а потом, когда все привыкнут думать обо мне как о человеке в футляре – трагически погибнуть. И все как ахнут! И прочтут мои дневники. А на могиле высекут мои гениальные стихи. Чтобы каждый, кто прочел – сразу заплакал. Всю абсурдность этой идеи я поняла только когда посетила одесское кладбище с длинными надгробными эпитафиями в стиле «Моему суслику от безутешной вдовы. Спи спокойно, я в надежных руках». Что самое грустное – кроме моей бабушки, никто мои мечты всерьез не воспринимал. Бабушку же отличал от всех остальных родственников редкий энтузиазм и незашоренность мышления. Мы с ней писали письма Сенкевичу, учились громко стучать самодельной хлопушкой и объявлять дубли, а еще писали желчные рассказы, обличающие социальные недостатки. Благодаря бабушке, вводившей меня в реальный мир, только за одни зимние каникулы мы письменно заклеймили позором грубиянку-продавщицу Надю в нашей булочной, соседа с собакой, писавшей в подъезде, и нечутких сотрудников собеса, отказавших ей во «внеочередном приобретении похоронных принадлежностей в виде гроба». Бабушка ехидно зачитывала мне свое заявление с просьбой «разрешить выкупить похоронную принадлежность вне очереди, поскольку имею место и возможность ее хранения, а также не хочу обременять членов моей семьи хлопотами ввиду их постоянной трудовой занятости». Ехидничала же старушка по поводу наложенной поверх этой просьбы резолюции: «Отказать во внеочередности ввиду жизнеспособности адресата и дефицита вышеуказанных принадлежностей». По этому вопросу я написала статью в домашнюю стенгазету, которую бабушка правила раза четыре из-за «недостаточной остроты высказывания». Закончилось все крупным семейным скандалом: папа кричал, что не потерпит хранения похоронных принадлежностей у себя на лоджии, а если бабушке очень приспичит сделать нашу жизнь спокойной, то он готов сжечь ее как, Индиру Ганди, и развеять прах с балкона. Бабушка обиделась и начала собирать вещи, чтобы «навсегда покинуть дом, где у нее, конечно, есть свой угол, но попраны все ее общечеловеческие права и навеки порушена ее пожилая самооценка». Конечно, все сразу помирились, папа взял все слова обратно, а бабушка обещала гроб пока не покупать. Но, как потом оказалось, случайная идея с Индирой Ганди бабушке понравилась, и она стала думать в этом направлении. А тут еще неожиданно приблизилось лето и созрел вопрос о семейном отдыхе. Все мы привычно грезили о море, но бабушка портила общесемейные показатели. На море ехать она отказалась, сказав, что имеет право распоряжаться своим свободным временем сама и хочет отдохнуть от нас хотя бы две недели. И мы даже почти не удивились, когда, вернувшись в родную квартиру, застали вместо старушки записку – «Улетела в Индию. Брахмапутра, дорогие мои!» Мы пережили бабушкин отъезд спокойно, не считая двухдневной маминой истерики и папиных криков: «Она! Не вернется! Погибнет! От неизвестной лихорадки! Малярии! Подкожных червей! Дизентерии! Глистов и язв!» Мы стали ждать. Ожидание усугублялось открытками и фотографиями без обратного адреса из разных городов. Бабушка в сари, бабушка в Ганге, бабушка в цветах, бабушка и чумазые бездомные дети, бабушка и голые медитирующие люди… Через десять дней дома был организован штаб по поиску беглых старушек, который занимался закупкой валерьянки для мамы и изучением почтовых марок под лупой для папы. Еще через две недели беглянка вернулась домой. Без подкожных и ленточных червей, цветущая и веселая, с кучей блестящих шлепанец и кусками тканей. Папа кричал, тиская старушку, что никогда не будет жечь женщин и запрещать гробы, а мама, судорожно всхлипывая, клялась в чем-то невнятном, вроде заведения рыбок для медитации и коврика для общения с живой природой. А вечером бабушка рассказывала мне, что она теперь почти, как Сенкевич, только без телеэкрана, и вместо бесполезного хлопания на Мосфильме мы пойдем с ней учить разные языки. Чтобы в следующий раз отправиться в кругосветное путешествие. По экватору. На велосипедах. Все старушки думают об этом Настоящий самурай должен думать о смерти не меньше двух раз в день. Старушки делают это чаще – даже те, кто не знает о самурайском кодексе. Ничто и никто не мешает им это делать – ни погодные катаклизмы, ни ежегодное повышение пенсии на 0,035 %, ни внезапная смена правительства. Они периодически делятся друг с другом секретной информацией – где лежит заветный сверток с вещами «на смерть» и что туда входит. Кроме как друг с другом – им больше совершенно не с кем поговорить на эту важную и увлекательную тему. Дети и внуки совершенно бесчувственны, и их не интересует правильный оттенок «посмертной» шифоновой косыночки. На любое упоминание слова «завещание» морщатся и машут руками – ты, мол, живи-живи. Подольше желательно. Потому что именно сейчас нам будет абсолютно некогда заниматься поминками и оформлением наследства. И старушки поникают головой и идут прочь от невнимательных родственников. Они сбиваются стайками около подъездов – и говорят-говорят-говорят. Моя бабушка в этом смысле очень прогрессивная. Она следит за последними веяниями моды в любой области, а уж что касается «посмертных» косыночек – ею уже собрана целая коллекция. Ежесезонно покупается, по крайней мере одна, – самого правильного оттенка, подсмотренного в модных журналах. Чую, переодевать требовательную старушку придется несколько раз, как кинодиву. Или птицу Феникс. Дома у бабули есть две вещи, из-за которых стоит ее навещать. Характер бойкой вдовы, конечно, не сахар, но ради бабушкиных котлеток я терплю многочасовые монологи. Приглашая любимую внучку на ужин, старушка, с хитростью заправской домокозявки, никогда не готовит его точно к моему приходу. Внучка – голодная и уставшая – приходит к любимой бабульке, а там… Фарш для котлеток еще томится в тазике, а в углу внучку ждет килограмм картошки и тупой ножик. Бабушка вручает мне кастрюльку, и я в который раз играю в новобранца, получившего наряд вне очереди. А старушка начинает неторопливо лепить котлетки и делиться со мной всевозможными идеями. За неделю идей в бабушкиной голове накапливается огромное количество, а излагаются они хаотично и без предварительной подготовки. Поэтому я совершенно не могу уловить переходов от – к… И логические связки у бабушки напрочь отсутствуют. Талант у бабушки: перейти за минуту от колористического таланта Ренуара к желтой кастрюле соседки Маши и – обратно – к ядерной физике. Но тут, в разгар интеллектуальной оргии, кухня начинает плыть и покачиваться у меня перед глазами. Если вы думаете, что сейчас я признаюсь в беременности и токсикозе – ошибаетесь. Меня качает от счастья. Подумать только – ни один мой дедушка не ходил по морям и океанам, а я так замечательно сохраняю равновесие на скользкой кухонной палубе! Волшебный запах котлеток делает меня спокойной и мудрой, как позолоченный Будда с блестящим пузиком. Чудесные невесомые овальные штучки шлепаются на белоснежные тарелки рядом с горкой воздушного волнистого пюре. Нет, не зря бабушка в свое время плавала на исследовательском судне по Байкалу, не зря! Морские волны и пенные гребни взбитого по всем правилам картофельного пюре – с горячим молоком и деревенским сливочным маслом – выдают в старушке старого морского волка. И вот оно! Священнодействие в заключительной стадии! Чайную ложку растопленного масла – сверху на картофельное облако – шмяк!!! И – щепотку душистой зелени. А две котлеты – шкворчащие, изысканно-коричневые, изнывающие, – рядом, чтобы не задеть, не испортить волны и пенные гребни. Я умираю от слюноотделения, я теряю нить разговора, я вдыхаю и забываю выдыхать! Это блюдо – моя индульгенция и фата-моргана, моя малая родина и застарелый опиум для народа. Я получила медаль в школе и звание лучшего читателя в районной библиотеке – только ради этого. Бабушка гордится моим высоким общеобразовательным уровнем и заманивает меня на наши воскресные беседы едой, против которой не возражает сам Будда. Итак, я теряю нить разговора, вожделея и предвкушая. А в это время старушка продолжает рассказывать о своей нелегкой жизни. Очухиваюсь я, когда Ренуар и коэффициенты плавления перестают мелькать в разговоре. А через несколько минут возникает стойкое ощущение театра абсурда с сумасшедшими актерами. Бабушка (громко колошматя пестиком в кастрюле с картошкой): – … А я говорю – нет, почему это я не должна пользоваться благом?! Если есть варианты с мячом и гимном, то почему бы не сделать розовые рюшечки, а? Или я не Клавдия Максимовна?! Я (глядя на зовущие меня котлетки): – Я совершенно согласна с тобой, Клавдия Максимовна! Вот если бы ты была Циля Махмудовна – тогда, конечно, вопрос стоял бы по-другому… А так – получается какая-то дискриминация! Бабушка (в сердцах взмахнув колотушкой и заляпав горячим пюре окно): – … А этот молодой человек мне и говорит – «не слишком ли вы замахнулись, бабуля? Мы можем замуровать вас хоть в хрустальный саркофаг, только вот спящей красавицы из вас все равно не выйдет! Формат не тот!» Ты представляешь – он мне еще намекает на мой возраст, сопляк! (пюре уже взбито до состояния воздуха, но бабушка все еще не может остановиться). Я (окончательно потеряв представление о предмете разговора): – А мне, например, хрустальный саркофаг тоже не нравится. Кто его чистить будет? Он же мутнеет! Может быть, молодой человек прав? Бабушка (негодующе шлепнув котлеты мне на тарелку): – Вот ты и будешь чистить! Ты же мне внучка! Но самое печальное, что по техническим причинам я не смогу вам петь! И больше никогда вы не услышите на праздники моего голоса! Я (проникнувшись огромной благодарностью к неизвестному молодому человеку, который лишает нас бабушкиного пения): – Это ничего! Мы будем вспоминать твой голос часто-часто! Мы даже сами можем петь для тебя твои любимые песни! Бабушка: – Я! Буду лежать! В гробу! Не в силах вымолвить ни слова! А вы – голосить и радоваться, что можете своими нестройными голосами мучить мой абсолютный слух?! Не дождетесь!!! Пока они не сделают аудиосистему – умирать не собираюсь. Я (хрипя от застрявшей в горле котлеты): – Так ты собиралась петь нам из хрустального гроба?! Бабушка: – А то откуда же еще?! Уж не из мавзолея, это точно! И не мечтайте, что вы меня закопаете, несчастную и бессловесную, а сами будете приходить ко мне раз в год с чахлыми цветочками и банкой засохшей зеленой краски для кривой оградки! (Тут бабушка начинает громко всхлипывать.) В процессе утешения старушки и дальнейшего поедания котлет выясняется страшное. На днях бабуля прочла заметку про американские мавзолеи и загорелась идеей облагородить свой уход. Иногда я вот думаю – как было бы хорошо иметь неграмотную бабушку, а? В газете «Счастливая старость» писали, что любая нью-йоркская старушка при наличии скромных пенсионных накоплений может позволить себе почетно лежать в пятиэтажном мавзолее со стеклянной крышей и двумя водопадами. Моя уязвленная бабушка, вооруженная свежей прессой, за один день довела до белого каления сотрудников всех похоронных агентств города. Траурные менеджеры с тихими скорбными голосами минут через пятнадцать срывались на стоны и высокий фальцет. – Удивительно нервные и несдержанные сотрудники, совершенно не умеющие удовлетворять запросы усопших, – резюмировала бабуля, жизнерадостно поедая третью котлетку. Оказывается, по примеру американских пенсионерок, старушка хотела выкупить себе индивидуальный склеп в современном колумбарии и оформить его по собственному вкусу. Прочитав, что футбольным фанатам украшают ниши мячами, а поклонникам Одри Хепберн можно транслировать на экран фильмы с участием кинозвезды, бабушка решила, что хочет много меньше. И затребовала украсить ее персональную нишу розовыми обоями, семью слониками на кружевной салфетке и записать диск с ее песнями для посещения родственников. А также установить программу автодозвона с предупреждением, если ее будут посещать реже, чем раз в два месяца. Бабушка выхватила у меня котлетку и поволокла в комнату, где стребовала с меня страшную клятву на радиоле «Прибалтика». Что именно я буду самоотверженно прослушивать диск с бабушкиными песнями хотя бы два раза в год. На ее и мой день рождения. После чего мне захотелось заказать себе индивидуальный склеп со звуконепроницаемыми стенками. Клятвы на радиоле – любимое бабушкино развлечение. Это и есть вторая достопримечательность ее квартиры. Бабуля завещала мне этот чудо-инструмент еще лет пятнадцать назад, перед операцией по сведению родинки на губе. Торжественно объявив об этом на прощальном родственном ужине (с котлетками). Все собранные родственники прослезились от умиления и обещали помочь мне перевезти радиолу – если что… «Если что» не случилось, и радиола продолжала радовать бабушку своими многочисленными достоинствами. Во-первых, она незаменима для раскладывания на ней кружевных салфеточек и расстановки искусственных цветов. Во-вторых, именно из-за радиолы бабушка не заводит кошек (которых и я терпеть не могу!). Ведь кошка непременно прыгнет на радиолу со шкафа, и тонкие ножки антикварного инструмента с хрустом подломятся. В-третьих, радиола напоминает старушке о бурной молодости и многочисленных попытках развода со вторым мужем. Я много раз слушала рассказы о том, как «этот подлец меня хотел унизить и выбросить с балкона, но я была очень гордой. Я ушла, забрав ковер, ребенка и радиолу. А что – я должна была оставить подлецу музыкальный инструмент? Чтобы он радовал своих баб моей Шульженкой?!» Я тщетно пыталась выяснить – как же можно было тащить на себе ковер 1,5x2 метра, радиолу с ножками и весьма упитанную трехлетнюю дочь, но тут бабушка пояснений не давала. Или очень туманно говорила – «была бы ты на моем месте – еще и шкаф утащила бы!» А когда бабушке соседки доложили, что «подлец» все-таки кого-то привел, страстная бабушка искромсала бывшее супружеское ложе. Ну и одежду «подлеца» заодно. После чего ей стало намного легче, и она пошла слушать музыку на радиоле. И вот эта чудесная вещь все еще работает. На ней можно крутить пластинки, предварительно протирая их специальной фланелькой, а можно слушать иностранные голоса. Когда я остаюсь у бабушки на ночь, объевшись котлеток и вишневого киселя, она разрешает мне, как главной наследнице, включать радиолу и крутить в темноте ручки. Резкий немецкий, высокий китайский, гортанный французский… Я чувствую себя далеким полярником, которому мир доступен только через голоса. Сразу хочется выучить азбуку Морзе, уехать на Камчатку, испытать шторм на «ревущих сороковых» и выжить на арктической зимовке… Пробираюсь на кухню, пью сгущенку из дырочек в банке, сижу на подоконнике и мечтаю. А утром бабушка неизменно кормит меня блинчиками с остатками съеденной ночью сгущенки и сообщает свежие планы. Она едет в гости! К подруге! В Одессу! «В город ветра, моря, шаланд с кефалью и Оси Бендера – лучший город на свете!» Одесский вариант бабушкиных путешествий мне нравится больше, чем предыдущий – турецкий. После которого бабуле писали письма на плохом английском горячие турецкие поклонники. В Одессе же бабушкиной невинности ничего не угрожает – там много мужчин яркой семитской наружности. А их бабушка не любит из эстетических соображений. Маленькие кривоногие турки ей почему-то оказались ближе. Самые яркие бабушкины впечатления об одесских мужчинах уместились в одной ее телефонной фразе: «Боже! Эти потные заплывшие поясницы!». Все остальное бабушка долго и со вкусом расписывала по возвращении. По ее словам, самое прекрасное в одесских мужчинах – это то, как они на нее смотрели. Но даже зазывные взгляды приморских красавцев не сломили сопротивление вдовы -эстетки. – Но все же, бабушка, почему? – Представь себе, подходит ко мне Миша Жванецкий, которого я люблю всем сердцем, – тут бабушка хватается за левую грудь и романтично закатывает глаза, – и говорит – «Клава! Вы – мечта всей моей бурной жизни! Я не встречал женщины прекрасней Вас, Клавдия! Станьте моей! Под этим звездным одесским небом, в горячем дыхании южной ночи!»… а у самого – ноги в пляжных шлепанцах поверх носочков. А носочки эти закатаны руликом! Как твоем далеком пионэрском детстве!.. Конечно, я вынуждена отказать Мише из эстетических соображений! Я представляю Жванецкого с неизменным потертым портфелем в руке и сползающих носках, грязно домогающегося моей родной бабушки, и теряю дар речи… – Неужели к тебе приставал САМ Жванецкий?! И неужели даже Жванецкий закатывает носки руликом?! Тут знойная Клеопатра смущается и даже краснеет… – Ну… Мишу я, конечно, для примера упомянула… Но ты представь себе – кругом мужчины! В самом расцвете! Со свисающими брюшками и – в шортах ниже колена, сползающими с этих самых брюшек! В носках, натянутых на упитанные волосатые икры! С заплывшими поясницами! Нет! Мужчина должен быть худым и быстрым, как степной волк! Он должен гоняться за пищей и женщинами, а не трескать с чавканьем кровяную колбасу на балконе! Зато теперь я понимаю, почему одесские жены так долговечны… Фраза про долговечность одесских жен вызывает у меня ассоциации с рекламой мебели «ИКЕА», которую проверяют на прочность разными варварскими методами. «Выдержав такие пытки, наши жены не спасуют перед повседневными трудностями!» И они не пасуют… Вторым большим потрясением бабушки после одесских мужчин стали кладбища. О, все хрустальные саркофаги и многоэтажные мавзолеи с подсветкой поблекли и скукожились! Отныне наша старушка была одержима лишь одной мечтой: быть захороненной на одном из некрополей этого города жизнелюбов. Ибо, чем еще, как не жизнелюбием, можно объяснить «продажу гробов в рассрочку физическим лицам» и скидки на «памятники для всей семьи»?! Гробовых дел мастера из города N со своими кистями и глазетом на фоне одесских смотрелись бледно и скучно. Полет фантазии одесситов не ограничивается, по уверениям моей бабушки, абсолютно ничем! Так, предприимчивые одесситки, закупающие надгробья оптом, ставят памятник на могилу почившего мужа с семейной фотографией, выбивают на ней стихотворную эпитафию и пишут после имени супруга – свое. Но! – с открытой датой смерти и местом для пожеланий родственников. Затем (жизнь-то продолжается!) – вдова снова меняет свой статус и кормит кровяной колбасой следующего мужа. Иногда и он тоже уходит из жизни чуть раньше, чем планировалось. Ну и не пропадать же месту! Рядом с первым памятником ставят второй, помещают на ней вторую семейную фотографию, пишут стихи, и уже дважды вдова едет грустить домой. По утверждениям бабушки, она видела тройное захоронение мужей, в то время как их общая жена все еще была весела и неугомонна! Наверное, ей давно уже вручили дисконтную карту. Тут бабушка возвращает меня к действительности фразой: – … ДОЦЕНТЫ! Целые аллеи ДОЦЕНТОВ! С учеными степенями и описанием их жизненных достижений! Вот какого бы мужчину я хотела! Но лучше бы, конечно, в живом виде… – со вздохом добавляет старушка. – Или поэта! Знаешь, там прямо есть такие памятники – на всю плиту большое слово – ПОЭТ – и все! Только где-то в углу меленьким шрифтом фамилия. А если бы я вдруг умерла раньше, он бы мне поэму написал. Но лучше, конечно, если он первый… Стихи на постаменте – это приятно, но вдруг у меня все личное счастье еще впереди?! Я вздыхаю с облегчением. Если бабушка еще думает о личном счастье, значит, до полирования хрустального саркофага мне еще далеко. Старушка и трамвай Ростки опунций в баночках из-под йогурта зеленели и вытягивались. Настала пора их пересаживать в баночки из-под сметаны или нести на продажу. Продать невиданные и нежно лелеемые растения было невозможно, но необходимо. Иначе – прощай, хлебушек! Старушка любила Хемингуэя, часто цитировала и все сравнивала себя со Стариком в море. Только вот для вылавливания рыбки нужны были не сети, а пенсия и рынок. Когда пенсия заканчивалась, на помощь приходили ростки в баночках и тот же рынок. Любители комнатного озеленения охотно покупали «плющ необыкновенный», «бильбергию серебристую» и другие, внешне совершенно неотличимые друг от друга зеленые листочки. Конечно, названия баночкам давались наобум, исходя из соображений красоты и экзотичности, всегда присущих околорыночным старушкам. Но люди радовались, покупали, спрашивали советов по уходу и разведению, а значит, труд по выдумыванию названий был не напрасен. До рынка далеко – целых три остановки на трамвае. Пешком нельзя – экзотика замерзнет и погибнет (это ж вам не традесканция какая-нибудь!). Старушка так сроднилась со словом «опунция», что все остальные названия стали пресными и безвкусными. Опунции зеленели и выбирались из земли как-то особенно медленно и жалобно, и продать их было невозможно. Все равно как продать любимый диван или радиолу. Только вот рыбки очень хотелось. Ну что делать, если старушке все время хотелось есть? И она решилась продать мечту в обмен на пищу. Стоя на трамвайной остановке, оставалось только рассуждать о том, продал бы Хемингуэй рукопись романа в обмен на порцию паэльи или предпочел бы умереть с голоду. Трамвай все не ехал. Садиться на другой маршрут с двумя баночками в руках – глупо. Потом идти до рынка целых пять минут по снежному месиву. Ладно, еще десять минут ожидания, и можно разворачиваться и уходить. Жевать сухарики в пустой квартире и поливать нежные растения. Но тут трамвай медленно и лениво выехал из-за поворота, громко заявляя о своем плачевном состоянии. Старушка не любила новые трамваи – они не подходили к рыночно-кладбищенскому маршруту. Насмешкой было бы пускать блестящий бесшумный вагон для катания старушек. «Старым развалюхам – дребезжащий состав», беззлобно думали остальные старушки на остановке. Они тоже любили эти старые вагоны. Сегодня что-то изменилось. Вагон – тот же, но ощущения были совершенно другие. Может, солнышко? – старушка старательно искала кусочек ясного неба. Ах, маршрут поменяли! – и опунции предательски задрожали в руках. Нет, трамвай с усилием завернул за угол и стало ясно, что маршрут тот же. Старушка тут же вспомнила Агату Кристи и изменила Хемингуэю с мисс Марпл. Через остановку даже опунции поняли, в чем тут дело, – в салоне не было кондуктора! И водителя, судя по всему, тоже. Пустая кабина старого трамвая пугала старушку новым, ярко-синим стеклом. Попытка достучаться туда не дала результата: трамвай ехал, окошко для продажи билетов не открывалось, а в кабине было пусто и тихо. Опунции в горшочках поникли и начали быстро закапываться в грунт. Тут Хемингуэй внутри старушки все-таки победил осторожную мисс Марпл – и опунции были бережно вынесены из трамвая-призрака. Старушка, спотыкаясь на скользкой дороге, подбежала к лобовому стеклу, опасаясь самого худшего… Юный водитель, вопреки всем техникам безопасности, сидящий в наушниках, автоматически нажимал на трамвайные кнопки, дергал за рычажки и что-то пел рельсам впереди. Трамвай с синими стеклами и песнями покатился к рынку, а опунции со старушкой пошли обратно. И как-то совсем не страшно было сказать на сегодня – прощай, хлебушек! Бабушка во хне Моя бабушка, которая по совместительству приходилась еще и мамой моему папе, в свое время была «жгучей брунеткой с толстой косой». Так она рассказывала родственникам, детям и внукам, которые застали только ее абсолютно седые волосы, закрученные лихим узлом около левого уха. Бабушка была стремительной и деловой, прическе времени уделяла мало, по привычке закалывая остатки волос на макушке отработанными движениями. Но те волосы остались только в воспоминаниях, а теперь шпильки из жидкого пучка выскальзывали, и он съезжал на ухо. Однажды бабуля влюбилась. Нет, не так. Она вдруг обиделась на судьбу, лишившую ее мужа в расцвете пятидесяти лет, и решила найти еще одного камикадзе. К тому времени бабушке по паспорту было немного за шестьдесят, но уморить крепкого мужчину она вполне могла. Всю свою жизнь бабушка работала на вредном производстве: заведовала раздачей молока рабочим нефтеперерабатывающего завода. Поэтому молока было дома – залейся. В треугольных синих пакетах, в «люминиевых» флягах, вывезенных с завода, в виде сливок, творога и сметаны. Бабушка, высоко ценившая свою внешность, даже умывалась молоком. И в свои шестьдесят выглядела на все пятьдесят пять, если не пятьдесят четыре. Могла бы и моложе, но бурные многолетние романы немного состарили кожу. Да и с шевелюрой у бабули вышла промашка. Она и сама не заметила, когда волосы поредели и выцвели под белой крахмальной косынкой. Меры перед обновлением личной жизни были приняты решительные. Бабушка постриглась и решила покраситься в насыщенно-каштановый цвет. Пристрастие к народным рецептам и здоровому молочному образу жизни не позволяло использовать никакую другую краску, кроме хны. Чтоб вы знали – на седые волосы хна без басмы дает изумительный оранжевый цвет… В итоге бабушка, сняв полотенце и прорыдав минут десять, побежала в магазин за басмой. В магазине ей ответили, как в Одессе: «Шо вы себе думаете – если есть хна, то должна быть и басма?!» Напрасно, на радость продавцам, бабуля билась в истерике по поводу загубленной личной и рабочей жизни. Они дружно посоветовали ей выйти наконец-то на пенсию и успокоиться, чем вызывали новый приступ морковной ярости. Но не такая у меня была бабушка, чтобы сдаваться! К утру выход был найден. Огненная фурия пошла в парфюмерный отдел, купила себе радикально-оранжевую помаду, накрасила губы, надела белый выходной костюм и в таком виде явилась на работу. Напоминаю – на проходную нефтеперерабатывающего завода! Она шла мимо хрестоматийных рабочих и их заводских подруг в спецовках, убивая всех запахом «Красной Москвы» на 0,3 км вокруг. Проходная молчала, пока она шла… Фурор был полный. Через неделю вместо пенсии у нее было два любовника, один из которых приезжал на ЗИЛе к подъезду и возил нас весной за ландышами. Второй ухаживал за ее дачей и поставлял бесплатно свежий навоз для урожая. Оба умерли раньше бабушки, виной чему, по словам соседок, была невероятная сексуальная активность моей рыжеволосой родственницы. До самой смерти бабушка красилась только в этот радикальный цвет, и удивленно подводила брови поверх настоящих (последним она напоминала мне Лилю Брик). При болезни покраска откладывалась, и вокруг головы образовывался морковный нимб: совершенно невидимые седые корни и висящее оранжевое облако над ними. В солнечный день рубец на сердце от неожиданного зрелища вам был обеспечен. Существует много народных рецептов для укрепления волос, но наша старушка выбирала самые неожиданные. Луковая кашица с молоком, которую нужно носить на себе три часа в теплом виде (от запаха выворачивало даже вечно беременную бабушкину кошку). Теплый же компресс из мочи, после которого (на этот раз про запах молчу) волосы становятся очень интересного золотистого оттенка, а кожа головы полностью избавляется не только от мертвых, но и от живых клеток. Горячее репейное или касторовое масло, тщательно сохраняемое на голове целую ночь шуршащим пакетом и теплой шапкой. Но – самое смешное – у бабушки-таки начали расти новые волосы! Спустя года три после еженедельных процедур среди тонких рыжих волосинок появился жесткий густой подшерсток темного цвета. Бабушка ликовала и предвкушала вторую молодость. Соседки скрипели зубными протезами и тоннами закупали репейное масло. И вдруг бабушка умерла от инсульта, предварительно погуляв у подруги на поминках и сделав наметку на роман с безутешным вдовцом. Когда бабулю хоронили, соседки плакали от разочарования, родственники – по привычке, а незнакомые люди – шарахались от гроба, потому что им казалось, что вокруг головы у старушки был яркий солнечный нимб. Вот она – сила красоты. Старушка одинокая Моя бабушка говорила, что никакой нужды выходить рано замуж нет – нечего себе зазря молодость укорачивать. Муж нужен по-настоящему после пятидесяти. Чтобы было с кем поговорить о своих болячках и вспомнить эту самую молодость, в которой чего только не было. Когда нет сил вставать по утрам, но ты встаешь и делаешь завтрак, потому что тебе есть ради кого вставать. А если нет сил, а ты совсем один – заведи кого-нибудь. В нашем подъезде жила старушка, у которой никого не было. А животное она не могла завести, потому что в любом случае планировала умереть раньше. И с ужасом рассказывала подруге по телефону дрожащим голосом: «А если я умру во сне, а оно не поймет? Не поверит? И будет ждать, пока я встану и покормлю его. А я не смогу оправдать его ожиданий! Вот что страшно… Я буду лежать глупо и эгоистично, некрасиво открыв рот, все холодея и холодея, а живое существо, заведенное по моей прихоти, станет страдать и мучиться». Подруга, желая ее утешить, рассказывала случаи, когда кошки и собаки, запертые по нескольку дней с умершими хозяевами в квартире, выедали у них куски из тела. Старушка строго поджимала губы: «Я прекрасно знаю, что съесть можно только того, кого никогда по-настоящему не любил. Мое животное умрет от голода, охраняя мой последний сон!» Телефонная трубка гневно возвращалась на место, а слезы по себе, тихо умершей во сне, и животному, вынужденному голодать по этой причине, все не останавливались. Потом подруги мирились и опять велись разговоры про одиночество под аккомпанемент кухонной радиоточки. Они высмеивали друг друга, когда одна из них пыталась поделиться новым рецептом джема: «Ты планируешь дожить до весны, дорогая? И кто, интересно, будет есть твой джем, если в гостях у тебя бывает только участковый врач и я?» Весной она все же завела себе маленькое живое существо. Сосед-школьник принес в подарок черепаху. Хотя черепахи тоже не едят джем и не умеют уютно мурлыкать – кажется, им было хорошо. Настоящая старость Когда наступает настоящая старость? Когда появляются пигментные пятна на руках, а сами руки начинают превращаться в сухонькие лапки, вызывая в памяти беспомощных куриц и фразу «артрит – это естественно для вашего возраста». Когда волосы приходится подстригать коротко, а они покорно прилипают к голове бесцветным тополиным пухом. Когда тебе и в голову не придет пить шампанское и покупать себе баночку красной икры даже при наличии денег. А ведь когда-то хотелось. Когда разговоры «за жизнь» начинаются со слова – «было». А на удивленные ахи соседки по поводу покупки новой блузки, беспомощно оправдываешься – «будет в чем схоронить». Когда, перебирая фотографии, потихоньку откладываешь наиболее удачные в сторону, и думаешь – какая лучше будет смотреться на темном фоне. Когда очень хочется, чтобы тебя пожалели, но все считают это старческими капризами. А твое желание поехать дальше, чем в ближайшую поликлинику, – старческим маразмом. И когда ты понимаешь, что очень ждешь лета, так как если что вдруг… не хочется думать о мерзлой земле и холоде. Летом как-то проще. И так странно смотреть по утрам в зеркало. И видеть там то, что видишь. А дома холод, тишина и запах одиночества. Старость никогда не наступает постепенно, она приходит вдруг и остается хозяйкой. Вытесняет все остальные запахи и звуки, обкладывает тебя холодной мокрой ватой, выживает уют и выдувает тепло из дома, и нашептывает о тщетности попыток от нее избавиться. В отчаянии начинаешь придумывать себе идиллические картинки про светлую комнату в элитном доме престарелых, фантазируешь о теплой семейной обстановке, виде из окна на сосновый бор, новых друзьях и избавлении от липкого холода, старость – это ледниковый период, а от наступления ледников не спасают красивые картинки, ледники можно растопить только горячим безрассудным дыханием, бесцеремонным вторжением в царство холода, но у остальных тоже слишком мало тепла и много неотложных дел. Ледниковый период заканчивается естественным окоченением. Настоящая старость – безжалостная штука. Старушка с голубями В нашем доме жила тихая маленькая старушка, а напротив дома была яма. То есть не яма, конечно, а вырытый по нужде котлован, нужду в рытье испытывали хозяйственные службы, пригонявшие большую ревущую машину, как только начинались осенние дожди, машина ковшом рыла землю, разбрасывая ее вокруг ямы, утробно урчала и представляла собой квинтэссенцию глупости местного жэка. Порывшись в земле в свое удовольствие, все уезжали, оставив возможность грязи стекать в наш подъезд до первых морозов, весной яму засыпали снова, вытаскивая из нее много интересного, нападавшего туда за зиму. Маленькая старушка очень любила птичек, она собирала хлебные корочки, размачивала их и раз в неделю выходила к подъезду, опускала лапку в кастрюльку и кричала дребезжащим фальцетом – гули-гули-гули. Потом начинала разбрасывать вокруг себя размокшую хлебную массу, а толстые голуби топтались у нее по ногам, и все было бы хорошо, но как-то старушка приболела и накопила корочек больше, чем на одну кастрюльку, к моменту ее выхода на кормежку зима закончилась, и началась оттепель, и вся чудесная, жирная, вязкая грязь оттаяла и медленно поползла к подъезду, а старушка тем временем ничего не знала, складывала корочки в большое эмалированное ведро и надевала обрезанные валенки. Когда птичья мать тереза выволокла емкость во двор и ступила на твердую землю, ей показалось, что земля шевелится, но старушка была закаленная ужасами предыдущей жизни и внимания на такие пустяки не обращала, поставив ведро на землю, она призывно замахала птичкам, которые тупо смотрели на нее с крыши подъезда, не понимая, почему ее гули не какают от радости на хрупкие плечи своей кормилицы, старушка закричала еще призывней. Голуби молчали и не двигались с места. Зато на мокрые балконы, заваленные с зимы всякой хренью, начали вылезать жители нашего подъезда, старушка, ободренная всеобщим вниманием, решила продемонстрировать взаимную любовь – свою и птиц, и стала причитать – ах, вы мои гулечки голодныя… А я вам покушать принесла… А то вас никто не покормит… Перекормленные за зиму жирные голуби тупо икали и переглядывались. На балконах начали хихикать. Старушка разъярилась. Она набрала в пригоршню мокрого месива и запустила им в голубей. Размоченные корочки описали хилую дугу и упали прямо на выходящую из подъезда старушечью соседку, на балконах замерли, хлебная тетушка переменилась в лице и метнулась с ведром в сторону, но валенки уже стояли по самые щиколотки в ползущей жиже и бежать не хотели. А тем временем тетка с мякишем на голове неумолимо приближалась, громко обещая превратить птичью кормилицу в голубиный помет. Старушка сделала последнее усилие, рванулась и – побежала вдоль дома в одних чулках. С ведром, полным хлебных корочек. На балконах облегченно вздохнули и пошли по своим делам, а голуби все продолжали тупо икать на козырьке подъезда. Бабушка после этой пробежки даже не заболела, но кормить голубей отчего-то перестала, видимо, решила, что они – гнусные, неблагодарные птицы. Броуновское движение Одна моя знакомая, благодаря которой родился слоган «скажи Машке нет!», очень хорошо разбиралась в ядерной физике. Она даже собиралась писать дипломы по этой дисциплине, никогда ее не изучая, но речь вовсе не о ее удивительных способностях, а о замечательном определении броуновского движения, данного этой чудо-девушкой. «Броуновское движение, – уверенно говорила она, – это когда – ток по проводам в поле. Во все стороны». Видимо, ей чудились сумасшедшие заряженные частицы внутри стальных гудящих струн. Вот так же двигаются с утра наши старушки – как маленькие зеленые электроны: сначала – строго в одном, только им известном направлении, а при столкновении с такими же бешеными кусочками материи – сразу разнонаправлено. Я сама видела, как старушки буквально раздваивались (и даже хуже!), стоило им только столкнуться где-то на синей ветке, или зеленой. Или на любой другой. Хаотической движение старушек по разным веткам метро подчинено одному закону – оно абсолютно непредсказуемо. Старушка, которая движется с умыслом, целью и помнит нужное направление – или еще не по-настоящему броуновская старушка, или уже разрядилась как частица. Есть старушки утренние, упорно собирающие всю ночь ненужные лоскутки и тряпочки по всему дому, чтобы на рассвете аккуратно запихнуть их в большую тележку на колесах и помчаться в метро, боясь не успеть в час пик. И стонать на весь состав, когда сонные, одуревшие от толкучки граждане, задевают этот огромный баул и ломают себе ноги. А потом медленно выползать на каждой станции из дверей, чтобы отдышаться и – втиснуться в следующей поезд, такое впечатление, что на каждой ветке метро этих бойцов невидимого фронта определенное количество. Уходят одни – прибегают другие. Но больше всего следует бояться юрких старушек, косящих под Шапокляк, с коричневыми ридикюлями в сухоньких ручках, именно они внезапно подпрыгивают и бьют вас по голове, когда вы с улыбкой читаете книжку в вагоне. А потом, плюнув вам на чистые башмаки, выпрыгивают и машут кулачком сквозь двери, а вы стоите перед только что вошедшими оплеванный, с пробитой железными уголками ридикюля головой, и по инерции все еще глупо улыбаетесь. Однако такие старушки есть не только в метро, к счастью, существует еще одна категория бабулек, скрашивающих нашу жизнь в наземном транспорте. Моя бабушка относится именно к таким зеленым частицам, после очередного сердечного приступа, подняв родственников в два часа ночи и заставив всех собраться у своего смертного одра, бабушка благополучно спит до полудня, но, проснувшись, она вдруг понимает, что жизнь проходит мимо и бездействие отнимает последние мгновения бренного существования, вот он – момент истины! Единственный шанс исправить положение – схватить сумку и помчаться на воскресной переполненной электричке в ближайший райцентр за двумя килограммами творога, неважно, что сама бабушка не ест творог, не важно, что он в том же самом варианте лежит в соседнем магазине. Она движима заботой о детях и внуках! Им крайне необходим животный белок для развития и веселого блеска глаз. Вы даже не способны себе представить – каким именно счастьем наполняются эти самые органы зрения, когда оставленная в покое и дреме больная бабуля вдруг стучит в вашу дверь. Часто бессердечные родственники начинают кричать на бабушку, мотивируя это заботой о ее здоровье. Бабушка громко кричит в ответ, нервно колошматя сумкой с творогом об стол. Потом гордо бросает ее посреди кухни и едет кататься на троллейбусе, очень медленном виде транспорта. На другой конец города. А ей уже некуда спешить, и желательно, чтобы было больше +25 и палило солнце, или – снег и гололед, хаотичное движение старушек лучше всего действует на нервы при соответствующих погодных условиях, на вопрос о цели и смысле этих перемещений старушки никогда не отвечают, и это дает шанс полюбить собственную старость. Когда-нибудь и я узнаю их страшный секрет, если раньше меня не затопчут на выходе из троллейбуса. Беременные черепахи Добрый ведущий передачи про животных говорит колоритным голосом – «беременную черепаху встретить сложно. А если и встретишь, то отличить ее от небеременной очень трудно»… Для меня беременная черепаха может быть синонимом счастья, отличить его от несчастья можно, но с трудом. После того, как оно вылупилось и уплыло, на берегу валяются скорлупки и тянется след к морю. Настоящее счастье было давно, когда я умела его чувствовать именно в тот самый момент. Вот оно происходит, и внутри тебя взрывается само слово «счастье», обсыпая липким конфетти бешено бьющееся сердце. Первым моментом счастья помнится заселение наше в новую квартиру, с пластмассовым тазиком ярко-синего цвета гордо шли мы с мамой из барака к огромному дому. Потом долго получали ключи от квартиры на шумном собрании. А за окном было солнце, весна и побелка деревьев, а когда мы без лифта добрались до седьмого этажа, сердце разрывалось от предчувствий, казалось, что новая жизнь не может быть такой же беспечной и радостной в отсутствие длинного общего коридора и наростов мха на крыше сарая, мама нервно шутила насчет золотого ключика, никак не открывавшего фанерную дверь новой жилплощади. А я держала тазик и очень хотела уйти обратно. Пока еще не поздно. За двадцать с лишним лет мои понятия о красоте менялись несколько раз. Но даже сейчас я искренне верю, что та самая квартира была чудесна, великолепна, я влюбилась в нее с первого взгляда, даже темно-зеленые обои с коричневыми разводами были замечательны, и квадратики дешевого линолеума, так быстро отклеивающиеся под ногами. Чудесно было сочетание синего и грязно-бордового… И коричневые плинтуса, и железные шпингалеты на дверях, это была наша квартира, и в ней была моя комната. И я сидела в ней со счастливой улыбкой, пока мама носилась с тазиком и тряпочками по квартире, радостно ахая и строя грандиозные ремонтные планы, спустя два часа меня с трудом вытащили из комнаты и повели обедать. В бараке нас радостно спрашивали и теребили, но – боже мой! – как я была далека от моей прежней жизни! Я не могла объяснить – почему резать дерн алюминиевой ложкой и складывать в тарелки куклам – занятие более меня недостойное… Хотя нет, я утешила подружек тем, что мы обязательно встретимся после ремонта, когда мы закончим ремонт, я не подозревала, что ремонт может длиться всю жизнь. А назавтра я заболела, лежала три дня с температурой под сорок, и вся комната пропахла уксусом. У меня так до сих пор бывает – от больших потрясений, когда не знаешь, как с ними справиться – проще заболеть. Температура спала так же, как и началась. И я поклялась, что в новой жизни буду самым лучшим человеком, чтобы быть достойной своей новой комнаты с зелеными обоями, на уговоры пойти погулять я не соглашалась – невозможно было покинуть квартиру ни на минуту, а в своей комнате я гладила руками стены и плакала. Честное слово – от счастья. Пунктиры детства Хотелось написать про море и деревню как главные этапы детского счастья, однако упорно всплывает другое – запах пшенной каши по утрам, иногда давали манную или овсянку, но пахло всегда пшенкой. На подходе к садику меня начинало уныло подташнивать. В светлом здании с нарисованными Чебурашками и бабочками на стенах мне предстояло провести целый день! Вместо того, чтобы читать, есть бабушкины зимние пирожки и ходить по дому в вязаных носках, меня же разряжали в платья и сползающие белые колготки и вели в пшенное марево, а дома была бабуля… не та, что вечно скупала китайские халаты с драконами, а ее мама из деревни. Которая – прабабушка. Которая приезжала к нам на зиму с мешком вязаных носочков всех цветов и тюком шерсти. И на всю зиму у нас поселялся маленький человечек в платке, пекущий пирожки, блинчики и прядущий шерсть, постукивая прялкой об пол. В гости специально напрашивались девочки и мальчики из нашей группы, чтобы поесть пирожков и потрогать прялку, она мне никогда не варила по утрам кашу, а по субботам тихо сидела и ждала пока я проснусь. А потом говорила – «Пойдем-ка, Оксанка, на санках с горки… А то так всю зиму просидим в вашем скворешнике, а бабу так и не слепим»… А когда я долго не шла домой, она выходила на балкон в пуховом платке и кричала с седьмого этажа – «Оксанка!!! Мандюлина!!! Ну-ка давай-ка домой-ка!!!»… А потом, развешивая по всем батареям одежду, долго ворчала и кормила меня настоящими деревенскими щами с кислой капустой и салом, разве могло все это счастье сравниться с садиком, «дневным сном» на раскладушках и отсутствием добавки киселя в полдник? Но мама говорила, что «садик развивает» и «осовременивает», поэтому я повышала процент посещаемости, назло теряла каждую неделю варежки и носки, бегала без шарфа, чтобы заболеть и – добивалась своего, обычно на какой-нибудь праздник, хотя, что значит мишура на платье и корона из фольги, когда есть мультики по черно-белому телевизору, куча любимых книжек и плюшки-преснушки с топленым молоком. А запах каши я до сих пор не люблю, потому что несколько раз, когда родители забывали меня забрать из садика, нам давали на поздний ужин разогретую пшенную кашу, у меня до сих пор все внутри переворачивается от ее запаха, как будто тебя никто не любит и все бросили. А носки бабушка мне вязала колючие серые с розовыми полосками. Старушка нелюбимая Старушку никто не любил, и ее это все еще тревожило. Не то, чтобы любить было не за что. Некому было любить, родственников не было, а чужие пробегали мимо. Чтобы полюбить – надо привыкнуть. А кто захочет привыкать к незнакомой старушке, которая в любой момент может умереть? Животных старушка не заводила по той же самой причине скорой смерти. Поэтому старушку никто не любил. Некому было остановиться и начать привыкать к старушке. Она и не требовала к себе внимания. Старушка все хотела научиться вязать носки и относить их потом в детский дом, чтобы хоть кому-то от ее долгой жизни была польза, ощутимая, но глаза видели плохо и с вязанием не сложилось. А потом старушка умерла, и слушала о себе речи на поминках, а все говорили – какая она была милая, как улыбалась и желала всем доброго утра. И вечера тоже, и как ее все любили, умершая старушка жалела, что умерла так рано, не успев ничего понять. Но оживать уже было поздно. Да и в квартиру ее должны были заселить молодую семью. Сырные бабульки Самое сильное впечатление детства: моя истерика по поводу похода в магазин за разливным молоком. Размахивая эмалированным бидончиком, я кричала родителям, что таким фашистам, как они, вообще не надо иметь детей, им нужно заводить мышей для опытов. – Тебе нужно ходить в магазин! Каждый день! Только тогда ты сможешь разговаривать с продавцами и пересчитывать сдачу, – нервно стучал кулаком по столу папа. Он сам ненавидел магазины и поэтому пошел работать начальником, чтобы дефицитные продукты нам привозили на дом. Но кроме финского сервелата, сгущенки и апельсинов существуют такие вещи как молоко, хлеб, соль и спички. – Ты совершенно несознательный человек! Ты будешь изгоем общества! Ты не член семьи ты, – довесок в нашей ячейке! – кричала мама и пыталась насильно выставить меня за дверь. Я упиралась в дверные косяки ногами и руками, истошно вопила и стукала бидончиком о стены. Кусочки эмали тихо шелестели под ногами… – Я хочу быть изгоем! Я не хочу покупать еду – лучше я вообще не буду никогда есть! – Дура! Тебя никто не возьмет замуж, если ты не научишься приносить в дом полные сумки полезных продуктов! – Я никогда не выйду замуж! Почему я должна стоять в очереди и носить еду домой, где ее съест какой-то неизвестный муж?! – Ты извращенка и тунеядка! Марш в магазин! Дверь за мной закрывалась, и я шла по лестнице, беспощадно колошматя бидончиком по перилам. Я ненавидела родителей, будущего мужа, детей-троглодитов и думала – где бы мне достать пурген, чтобы молоко дома стало продуктом запрещенным. На подходе к магазину я раз пять пересчитывала мелочь, заготавливала фразу – «мне, пожалуйста, два литра», входила в мерзко пахнущий молочный отсек и убеждалась, что там снова стоит ненавистная тетка. Она отличалась специфическим чувством юмора и грудью шестого размера. Очередь из старушек с бидончиками двигалась медленно, а тетка с грудью покрикивала – «ну чего вы вялые такие, старые козявки!». Старушки на этот оклик синхронно вздрагивали, роняли мелочь и заливались краской. Попытки урезонить тетку были бесполезны – она вообще никого не слышала кроме себя, а успокаивалась и приторно улыбалась только при внезапных наездах в магазин директора «молочки». Монологи же про то «как страшно жить среди идиотов» и «как страшно работать, когда за молоком ходят одни недоумки» тетка изрекала бесконечно. А поскольку в очереди стояли почти одни старушки и дети, то молочный монстр мог изгаляться сколько душе угодно. В этом отделе мои знания о мире регулярно пополнялись изречениями вроде «детей нужно убивать в зародыше, потому что от них одни расходы», «мужиков надо кастрировать после 35-ти, чтобы от жены не бегали», «а старые маразматики только жилплощадь занимают». По работе тетке полагалось продавать еще разные сыры, типа лежалого «российского», а из-за звания «магазина образцового обслуживания» в ее обязанности входило эти сыры нарезать по просьбе посетителей. Никто ее, конечно, никогда и ни о чем не просил, боясь узнать о себе правду до седьмого колена. Но однажды, в разгар теткиной вакханалии, в магазин приехал директор и решил постоять за прилавком вместе с теткой. Вся очередь начала жутко веселиться. Старушки прыскали в кулак, дети спрашивали «а чем отличается творог за 8 копеек от творога за 11-ть?», а тетка вежливо отвечала и со стахановской скоростью обслуживала любителей молочных продуктов. Если бы директор осчастливил покупателей минут на пять – выдержки у молочной тетки хватило бы. Но директор решил творчески подойти к процессу. Когда следующая старушка попросила «грамм 250–300 сыра», тетка по привычке отмахнула полкило, не слушая робких возражений покупательницы. Но директор, ласково улыбаясь, отвел ее руку с упаковочной бумагой и мягким голосом порекомендовал отрезать «столько, сколько женщина просит». Божий одуванчик, услышав вместо привычной «старой маразматички» – «женщина», внезапно встрепенулась, по-черепашьи вытянула шейку из-за прилавка и прошептала: – Да-да! И нарежьте мне его! – и тут же нырнула обратно, опасаясь сурового наказания. Тетка обомлела от немыслимой пенсионерской наглости: – Нет у меня такой функции!!! Вы мне еще колбасу из дома принесите, чтобы я вам порезала!!! Но директор сурово свел брови домиком и велел нарезать сыр тонкими ломтиками. А дальше начался аттракцион. Все униженные и оскорбленные выпрямились в полный рост и взяли в руки по булыжнику. Каждая старушка теперь хотела знать процент жирности молока и творога, дату изготовления сырков «Дружба», а дети спрашивали – почему брынза такая зеленая и не сделана ли она из лягушачьего мяса. И всем непременно надо было купленные кусочки покромсать потоньше! Потом директор уехал, но людей было уже не остановить. Тетка ежедневно билась в истерике, бросалась ножами для нарезания сырных ломтиков, проливала молоко мимо бидончиков и грязно материлась. Через неделю она все же уволилась, устроив напоследок скандал, но быстро выдохлась. И перешла в овощной магазин. Но это уже другая история. Про гнилые арбузные корочки и бросание яблок в покупателей. Старушка и лодка Есть люди, которым молодость не идет. Трудно представить какого-нибудь беззубого старика молодым Бельмондо. Некоторые люди, конечно, специально хранят все свои фотографии, даже мутные групповые, где никаких лиц через полвека не разобрать. Тычут артритным пальцем в пятую фигуру слева и рассказывают про «Мишу Коваленко, который в меня тогда был ужасно влюблен, потому что косы у меня были – у-у-у-у… а вообще из-за моей красоты все насмерть дрались, потому как у меня была родинка на плече, которую я никому не показывала, но один студент сошел из-за нее с ума и хотел меня зарезать, ведь он работал в больнице и думал, что если меня привезут с ножевым ранением, то он меня на перевязках будет видеть, но тут приехал один летчик – ах, такой невозможный красавчик, что прямо…» Как будто эти бесконечные истории про молодость и красоту должны служить оправданием старческого слабоумия, запаха умирающей плоти и жидких немытых волос. Старушка фотографий не хранила, про молодость никому не рассказывала и стриглась коротко из-за больной руки. Левая рука с трудом поднималась для мытья головы, поэтому приходилось обходиться одной правой. Соседи старушку не то чтобы любили, но – знали, здоровались и между собой называли «божьим одуванчиком». Первую неделю после дешевой стрижки седой пух на голове стоял дыбом, но божий одуванчик упорно мыла голову через день, не позволяя волосам лечь жиденькими желтоватыми прядками. Грузная тетка в киоске божьего одуванчика звала по-своему – «маньячка». А все из-за лотерейных билетов, которые молчаливая старушка покупала каждую пятницу с маниакальным упорством. У тетки в киоске отекали ноги от сидения на табуретке, жизнь шла скучно и одиноко, поэтому она завела себе специальную тетрадку и стала играть в детектива. Каждому постоянному покупателю был присвоен порядковый номер и секретное имя. Некоторые подозреваемые охотно шли дальше стандартного «здрасти» и рассказывали тетке про погоду и здоровье. Старушка на контакт не шла совсем, только качала головой и улыбалась. В тетрадке появилась новая запись: «либо глухая, либо малохольная». Тетка подумала и все-таки добавила знак вопроса. Старушка покупала билеты только по пятницам, чтобы в воскресенье утром не спеша насладиться еженедельным ритуалом. Заварить себе свежего чаю, приготовить две ручки для зачеркивания номеров, отключить телефон и уставиться в телевизор. Старушка к деньгам была равнодушна, но у нее была мечта. И ради этой мечты каждую пятницу она ходила за билетами, а каждое воскресенье ездила на лодочную станцию. Когда-то давно старушка была молодой. Сейчас, глядя на нее, в это еще можно было поверить, но сама старушка уже начала терять воспоминания. Единственный способ сохранить память – помнить о желаниях. Но в жизни божьего одуванчика всегда было много любви и мало желаний. С любовью старушке повезло. Она прожила большую часть жизни с одним и тем же человеком во взаимном согласии и нежной привязанности. Но после смерти мужа от него ничего не осталось, кроме вещей и фотографий. Внутри старушки было пусто и гулко. Вспоминалось бессонными ночами только одно лицо – мимолетной нечаянной любви, которая рано или поздно бывает у каждого человека. И которую большинство из нас хоронят под ярким ворохом необязательных событий. Школьница влюбилась в обычного женатого человека – малознакомого и ничем не выдающегося. Дело житейское, быстро проходящее и почти неизбежное в маленьком городке с послевоенным дефицитом свободных взрослых мужчин. Вчерашние одноклассники ходили стайками и все поголовно мечтали стать моряками и летчиками, презирая штатских и женатых, мучительно желая быстрее потерять девственность. Но, с детства вымуштрованная строгой бабушкой, эта девочка с пушистыми и тонкими до прозрачности волосами, собиралась учиться в далекий Ленинград. Ни о каких поцелуях девочка не помышляла, занимаясь старательной зубрежкой. Бабушка была медсестрой, в вопросах гигиены отличалась особой щепетильностью и внучке скидки на возраст не делала. Дореволюционная выучка наградила бабушку прямой спиной, любовью к накрахмаленным простыням и презрением к немытым рукам. – Ты вот вчера у мальчика взяла конфету, а сегодня у тебя, может быть, уже – глисты и желтуха, – строго говорила бабушка, разводя скрипучий голубоватый крахмал в гулком баке. – Все мальчики, когда в туалет ходят, то берут свое ЭТО в руки, а потом руки не моют. Ты представляешь – ЧТО у них ТАМ?! Хорошо, если не сифилис! – Бабушкины брови шевелились в ужасе перед бактериологическим нашествием на любимую внучку. Девочка руки и фрукты-овощи тщательно мыла, с мальчиками не целовалась, конфеты у них не брала и училась хорошо, что, однако, не спасло ее от аппендицита. Лежа после операции на желтоватом отсыревшем больничном белье, девочка уже приготовилась умирать в антисанитарных условиях. Но тут ее накрыло волной великой любви. К доктору в ослепительно белом халате с теплыми чистыми руками. Доктор делал обход два раза в день, от него не пахло удушливо «Шипром» или «Тройным», а только чистотой и свежевыбритой кожей. Когда доктор наклонялся к девочке, ее подташнивало от невыносимого счастья. Ей хотелось сказать – полюбите меня, пожалуйста… и я буду крахмалить вам халаты и печь пирожки всю жизнь! Вы любите пирожки с капустой?… Но доктор был женат на красивой взрослой женщине, которая и сама умела отбеливать и крахмалить, а также – играть на гитаре, курить с мундштуком и доставать все, что надо «по блату». От такого счастья глаза у доктора были грустные, а голос тихий и невыразительный. Девочка теперь каждый день гуляла мимо больницы и подолгу сидела в скверике напротив, в новом розовом берете с помпоном. Бабушка сердилась, с расстройства перекрахмаливала белье и передерживала тесто, и даже шлепала девочку мокрым полотенцем… Но девочка совершенно отбилась от дрожащих бабушкиных рук. Она с головой, по самый кончик розового помпона, утонула в первой любви. Жена доктора часто встречала его после работы, уверенно брала за руку, и они шли гулять по набережной. Доктор гулял молча, думал о работе и о девочке, а больше всего – о лодке. А лучше – о катере, голубого цвета с белой полосой вдоль ватерлинии – как у больших настоящих кораблей. Но можно, конечно, и лодку с моторчиком. Ранним утром выходить на лодочную станцию, снимать сырой брезент с лодки, осторожно спускать ее на воду и – до первого чиха мотора – несколько минут сидеть в тишине, покачиваясь и слушая водный «шлеп-шлеп». Доктор понимал, что никакой лодки (а тем более – катера!) никогда у него не будет, потому что рядом с ним уже есть красивая взрослая женщина, которая не потерпит конкурентов. Она любила его такой напряженной любовью, что иногда ей очень хотелось, чтобы он умер. Жена доктора очень уставала от своей любви и вечного ожидания чуда – что и он ее начнет любить так же. Доктор был жене многим обязан и менять ничего не собирался, даже из-за лодки (или катера). Жена доктора была умной и к себе безжалостной. Ей уже давно стало понятно, что все – зря и никто другой в ее жизни удержаться не сможет. Что весь смысл ее жизни зачем-то сконцентрировался в этом молчаливом и не любящем ее мужчине. Поэтому никакой лодки доктору не светило. Да и вообще, кроме работы в его жизни других интересов не было. А лодка (а тем более – катер!) – она что ж… Она зато ему снилась – легкая, голубая, с белой полосой вдоль ватерлинии, как у взрослых больших кораблей. И девочка с невесомыми прозрачными волосами тоже снилась. Просто так, безо всяких мыслей. Девочку бабушка все-таки отправила на зимние каникулы в Ленинград к сестре. А сама как-то очень незаметно умерла, так и не довязав внучке берет под новое зимнее пальто. Получив письмо с документами из школы, девочка посидела молча, потом ушла, коротко бросив – «я прогуляться». Вернулась с короткими пушистыми волосами и без берета с помпоном. Заплаканная тетка покачала головой, назвала девочку «одуванчиком» и пошла в соседнюю школу разговаривать с директором. Ленинград девочка полюбила сразу и навсегда, до той же счастливой тошноты и внезапных слез. Нельзя было жить в этом городе и не вставать перед ним на колени. И девочка вставала – перед уцелевшими в блокаде и бомбежках домами, медленно приходящими в себя, со старыми и новыми жителями – она вставала на колени и молча смотрела на город. Потом девочка повзрослела, опять отрастила волосы и вышла замуж. И никогда не вспоминала доктора в маленьком послевоенном городке. Как не вспоминала и голубую лодку, про которую доктор рассказал, случайно встретив девочку на лодочной станции. Для старушки оставалось загадкой – почему память в конце жизни выбросила ей именно это воспоминание… Легкую голубую лодку с белой полосой вдоль ватерлинии. Если старушка когда-нибудь выиграет деньги на покупку голубой лодки, то она, наверное, никак ее не назовет. Или назовет – «Мечта» – маленькими белыми буквами на голубом боку. Почти у самой ватерлинии, как у больших настоящих кораблей. Чтобы зеленая вода – «шлеп-шлеп» – прямо в белые буквы. notes Примечания 1 Хаттифнаты – плывущие к горизонту вымышленные персонажи из произведений Туве Янсон.